Вколю ему небольшую дозу успокоительного, пускай отсыпается – и в четвертый барак. Значит, говорите, сволочь и очень опасен?
– Да, – сказал круглолицый. – Очень.
– Понятно, – в голосе врача прозвучали нотки сомнения. – Знаете, никогда бы не подумал, что это обычный зек, способный на подлость, на жестокость. Я ведь всяких зеков на своем веку насмотрелся. Многих по роже узнаешь за три километра. А этот лицом скорее напоминает респектабельного бизнесмена из новых русских, чем вора. К тому же, вы не поверите, он бредил по-английски! И еще на каком-то языке.
Видать, все же в нашу клетку залетела птичка очень высокого полета.
– Ну раз так, доктор, и ты обо всем догадываешься, береги его. Вдруг он нам еще пригодится.
– Но неужели он такой же вор, как и другие? – продолжал недоумевать врач.
– Можешь не сомневаться, не такой. – Круглолицый улыбнулся. Доктор явно смешил его – на каких только чудиков, Дмитрий Савельевич, ты не насмотрелся в своем тюремном лазарете, но все никак не можешь перестать удивляться?!
В тюремном лазарете Дмитрий Ветлугин прослужил более двадцати лет и действительно успел насмотреться такого, чего не удавалось увидеть даже очень опытному военврачу.
Зеки вели себя самым непредсказуемым образом, они глотали ножницы, вспарывали себе животы, отрубали пальцы, травились, вкалывали под кожу керосин. И все это делалось для того, чтобы вырваться из душных камер на простор больничных коек, под опеку молоденькой сестры, где вожделенный покой хоть чем-то смахивал на домашний уют.
И совсем неважно, что через недельку-другую им приходилось возвращаться в зловоние и грязь, – зато воспоминаний о таком путешествии хватало на несколько месяцев.
Коренные обитатели тюрьмы, прозываемые тюремным языком «котами», резались для того, чтобы не работать: а за выпущенные кишки можно было получить инвалидность, что давало возможность возлежать на шконке и поплевывать на слова кума о праведном трудовом образе жизни.
В отличие от крепкого, коренастого подполковника Беспалого, Ветлугин был ужасно худ – ни дать ни взять оглобля, завернутая в белую простыню, лицо серое, очень напоминающее необструганное полено: у всякого, кто видел доктора впервые, возникало непроизвольное желание пройтись по его шершавой коже хорошо заточенным рубанком.
Руки у врача были длинными и казались нелепой добавкой к сухопарому телу. Во время разговора Ветлугин смешно жестикулировал своими руками, так что казалось, будто они прилажены к плечам с помощью шарниров.
