А задумывался ли ты, откуда у этих людишек оружия и боеприпасов до жопы? Причем не из разряда «эхо войны», а все новенькое, последних образцов…
— Ты хочешь сказать…
— Не хочу, Кондрат, но таковы факты. Среди тех бумаг, что Андрей тогда нашел, а я поехал и из сейфа достал, оказалось много интересного. Не только то, что касалось торговли оружием с иностранными державами, но и с нашими, доморощенными «борцами за идею». Я ж любопытный! Мне ж, твою мать, никак невозможно было просто отвезти эти бумаги отцу и забыть о них, как о страшном сне.
Мне обязательно нужно было в них нос сунуть. А сунул и понял, что я с этим жить дальше не смогу. Понимал, что тупо идти к нему и призывать покаяться — смешно. Разделил документы. Те, что касались торговли с Ираном, ему отвез. Те, что про другое — спрятал. Думал, потом поговорю с ним. А вышел из того местечка, где с ним встречался, и меня тут же попытались убить те пятеро. Поначалу еще с Борзуновым это покушение не связал. Отец ведь…
Замолкает на секунду и по его лицу словно судорога короткая пробегает.
Мы все не сговариваясь отводим глаза, но Коршун очень быстро справляется с собой и продолжает:
— А потом, уже в подвале сидючи все понял. И Андрюху убить он велел, и меня сразу решил грохнуть. Просто страховки для. Даже я не должен был знать, что в тех бумажках написано. Но я отбился, хоть и оказался на нарах. А он потом бумажки перебрал и понял, что там далеко не все. Помог мне выйти из тюрьмы, еще какое-то время заигрывал со мной, прощупывал. А потом все для себя решил и миндальничать перестал.
Спустил меня в подвал и на цепь посадил. Вот тебе и компромат.
— Это другое, Сереж. Те документы, которые есть у тебя, небось не указывают на Борзунова лично. Там не стоит его подпись, не вклеена фотография… Зато они замазывают по сути все наше правительство оптом. Так что с этими бумагами тебя не пустят ни на один телеканал. Все хотят жить. Мой же компромат — очень личный. И бьет точно по твоему… — запинаюсь, уже начав говорить, и торопливо поправляюсь.
— По Борзунову. То, что в этом конверте, свалит его без единого выстрела. Никто не станет его защищать, если всплывет то, что о нем знаю я. И он это очень хорошо понимает.
Замолкаю. Смотрят вопросительно, но я не собираюсь ничего пояснять. И уж тем более ничего не хочу показывать. Первым приходит в себя Стрельников.
— Дура ты. Он просто убьет тебя, заберет себе этот конвертик и все. Если ты начнешь его шантажировать.
— Ты не понял. Я не собираюсь его шантажировать.
