– Что именно?
– Непот выступил в сенате с короткой речью по поводу твоей петиции.
– Не в мою пользу.
– Ты угадал.
Красс замолчал.
– Что он сказал? Давай, Марк, не может же быть так плохо.
– Может.
– Расскажи!
– Он сказал, что ни за что не сделает одолжения такому общеизвестному гомосексуалисту, как ты. И это самая вежливая его фраза. Ты же знаешь, какой язык у Непота. Остальное прозвучало очень выразительно. И касалось царя Вифинии Никомеда. – Красс снова замолчал. Цезарь не проронил ни слова, и он поспешил продолжить: – Афраний приказал писарям вычеркнуть его выступление и запретил Непоту посещать собрания сената в те месяцы, когда фасции будут у него.
Фактически Афраний очень хорошо справился с ситуацией.
Цезарь не смотрел ни на Красса, ни на Бальба. К тому же свет был неяркий. Он не шелохнулся, выражение его лица оставалось абсолютно спокойным. Но почему в комнате вдруг стало намного холоднее?
Пауза была короткая. Цезарь заговорил своим обычным голосом:
– Непот поступил глупо. Он был бы более полезен boni в сенате.
Должно быть, он присутствует на всех советах boni и крепко дружит с Бибулом. Много лет я ждал, когда же они вспомнят эту выдумку. Почти полжизни назад Бибул усиленно ее распространял. Потом, казалось, все забыли об этом. – Он вдруг улыбнулся, но как-то невесело. – Друзья, попомните мои слова: эти выборы будут очень грязными.
– Сенату это не понравилось, – сказал Красс. – Можно было услышать, как мотылек сел на тогу. Наверное, Непот и сам понял, что зашел слишком далеко и навредил скорее себе, чем тебе, потому что, когда Афраний вынес ему приговор, он так же грубо ответил и Афранию.
Обозвал его сыном Авла – и вышел.
– Я разочарован в Непоте. Я думал, что он более тактичен."
"– Или, может быть, у него самого есть склонность к гомосексуализму, – громко сказал Красс. – Было очень смешно видеть, как он вел себя на собраниях плебса, когда был трибуном. Он хлопал ресницами и посылал воздушные поцелуи таким тупицам, как Терм.
Когда Цезарь вернулся в гостиную, проводив Красса, он увидел, что Бальб вытирает слезы.
– Горюешь из-за такой банальности? – спросил он.
– Я знаю, что ты горд, поэтому понимаю, как это больно.
– Да, – вздохнув, согласился Цезарь. – Это больно, Бальб, но я никогда не признался бы в этом ни одному римлянину моего класса. Одно дело, если бы это было правдой, но это неправда. И в Риме обвинение в гомосексуализме очень серьезно. Страдает dignitas.
– Я думаю, Рим не прав, – тихо сказал Бальб.
– Я тоже так думаю.
