Нет, когда я буду отмечать триумф, я буду готовить его, не торопясь. И ни на чей триумф он не будет похож. Я – Гай Юлий Цезарь, а не Метелл Козленок Критский. Рим должен говорить о моем параде несколько поколений. Я никогда не соглашусь быть посредственностью.
– Не верю своим ушам! Отказываться от триумфа? Гай, Гай, да это же вершина человеческой славы! Посмотри на меня! Всю мою жизнь триумф не давался мне, и это единственное, чего я хотел бы, прежде чем умру!
– Тогда нам нужно сделать так, чтобы у тебя был триумф.
Не горюй, Марк. Сядь и выпей лучшего вина Миниция, а потом поужинаем. Оказывается, если грести двенадцать часов в день на протяжении двенадцати дней, аппетит появляется просто волчий.
– Мне хочется убить Катона! – не унимался Красс, усаживаясь.
– Я не устаю повторять глухим, что смерть – это не наказание, даже для Катона. Смерть лишает противника возможности видеть свое поражение. И в этом заключается некий минус в одержанной победе. Мне нравится противостоять катонам и бибулам.
Они никогда не победят.
– Как ты можешь быть так уверен?
– Очень просто! – удивился Цезарь. – Они не хотят победить так отчаянно, как я.
Гнев совсем погас, но Крассу все еще не удавалось обрести своего обычного невозмутимого выражения лица. Немного смущаясь, он сказал:
– Я хочу сказать тебе еще что-то. Не такое важное… Но вероятно, это не покажется тебе столь уж незначительным.
– О-о!
Красс колебался.
– Потом. Мы тут болтаем так, словно твоего друга, сидящего вон там, не существует.
– О боги! Бальб, прости меня! – воскликнул Цезарь. – Иди сюда, познакомься с плутократом, еще более богатым, чем ты. Луций Корнелий Бальб-старший – Марк Лициний Красс.
«И это, – подумал Цезарь, – рукопожатие равных. Не знаю, какое удовольствие они получают от делания денег, но, объединившись, они, вероятно, смогли бы купить и продать весь Иберийский полуостров. Как же они рады, что наконец-то познакомились! Неудивительно, что они раньше не встречались. Пребывание Красса в Испании закончилось, когда о Бальбе там еще никто не знал.
И это первая поездка Бальба в Рим, где, я очень надеюсь, он поселится».
Втроем пообедали. У всех было хорошее настроение. Казалось, невозмутимому человеку, вырванному из своей невозмутимости, трудно обрести прежнее состояние. Но после того как унесли блюда и подрезали фитили ламп, Красс снова вернулся к новостям для Цезаря.
– Я должен еще кое-что сказать тебе, Гай, и тебе это не понравится, – заговорил он.
