Свои полчаса он говорил, не сходя с места и тяжело опираясь на палку, что совсем не способствовало красноречию. После этого Цицерон выступил с самой неудачной речью в своей карьере. Он был сильно ограничен во времени и к тому же сознавал: сейчас ему необходимо защитить собственную репутацию, так что Рабирий отошел на второй план.
Таким образом, до окончания дня оставалось еще немало времени, когда Цезарь объявил жеребьевку, какая из младших центурий в первом классе получит прерогативу голосовать первой.
Только тридцать одна сельская триба могла участвовать в жеребьевке. Та триба, которая вытягивала жребий, голосовала первой. Затем все приостанавливалось. Ждали, пока сосчитают голоса этой первой проголосовавшей центурии и объявят результат ожидавшему собранию. Обыкновенно этот результат влиял на общее настроение. Поэтому многое зависело от того, какой трибе достанется жребий и каков будет результат. Если это окажется Корнелия, триба Цицерона, или Папирия, триба Катона, – жди неприятностей.
– Clustumina iuniorum!
«Триба Помпея Великого – хороший знак», – подумал Цезарь, покидая трибунал и направляясь в септу, чтобы занять место у правых мостков, по которым голосующие будут подходить к корзинам и опускать туда свои покрытые воском деревянные таблички.
Прозванная «овчарней», потому что напоминала загон для овец, септа представляла собой лабиринт проходов, отделенных перегородками, которые можно было передвигать для нужд данного собрания.
Центурии всегда голосовали в септе. Иногда и трибы проводили там свои выборы – если председательствующий магистрат чувствовал, что в колодце комиция нужное количество голосующих не поместится, но не хотел использовать для этого храм Кастора.
«Вот здесь решается моя судьба, – спокойно подумал Цезарь, подходя к странного вида сооружению. – В итоге приговор будет таким, какой вынесет Клустумина. Я чувствую это нутром. LIBERO – оправдание, DAMNO – обвинение. DAMNO! Должно быть DAMNO!»
В этот важный момент он заметил Красса, с озабоченным видом прохаживавшегося у входа.
Хорошо! Если бы это не волновало обычно пассивного Красса, тогда все пропало бы. Но он нервничал, явно нервничал."
"– Когда-нибудь, – сказал Красс подошедшему Цезарю, – какой-нибудь деревенский пастух с краской в руке подойдет ко мне, поставит на мою тогу ярко-красное пятно и скажет мне, что я не могу проголосовать второй раз, если попытаюсь.
