– Это удовольствие я приберегу для другого раза.
Сознание медленно возвращалось к юноше. Вероятно, потому, что теперь в нем поселился ужас перед матерью, которая могла с таким наслаждением пожирать плоть Катона. Но в конце концов, у Брута не было выбора. Он открыл глаза и посмотрел на Сервилию.
– Встань и сядь на ложе.
Брут встал и сел на ложе.
– Ты знаешь, о чем был здесь разговор?
– Нет, мама, – прошептал он.
– Я не проститутка, Брут.
– Нет, мама.
– Однако, – продолжала Сервилия, удобно располагаясь в кресле, с которого она при необходимости могла быстро прийти Бруту на помощь, – ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, как живут люди, так что пора просветить тебя относительно некоторых вещей.
Вся эта сцена, – разглагольствовала она, – была вызвана тем обстоятельством, что уже несколько лет отец Юлии – мой любовник.
Брут наклонился вперед, обхватил голову руками. Он ничего не соображал, несчастный комок страданий и боли. Сначала все это в храме – когда он стоял у дверей, чтобы послушать.
Потом он прибежал и рассказал об услышанном матери. Небольшой блаженный перерыв, пока он работал над трудами Фабия Пиктора. А затем явился дядя Катон и больно схватил его за ухо. Дядя Катон кричал на его мать. Мама набросилась на дядю Катона и… и… этот ужас маминого поступка – после того, как дядя Катон ударил его второй раз… Брута затрясло, он заплакал, закрыв лицо руками.
А теперь еще и это. Мама и Цезарь – любовники, и уже не один год. Как он, Брут, относится к этому? А как он должен относиться? Бруту нравилось, когда им руководили.
Он терпеть не мог принимать решения, особенно в сфере чувств, не узнав сначала, каково на этот счет мнение Платона и Аристотеля, ведь это столь опасная сфера, недоступная для логики. Брут был совершенно растерян. Неужели все, что произошло сейчас между мамой и дядей Катоном, – из-за этого? Но почему? Мама – сама для себя закон. Конечно, дядя Катон понимает это. Если у мамы есть любовник, тому должна быть веская причина.
И если мамин любовник – Цезарь, то и у него тоже должны быть серьезные основания. Мама ничего не делает без серьезной причины. Ничего!"
"Дальше этого мысль Брута не простиралась. Сервилия, которой надоели его неслышные рыдания, наконец заговорила:
– Катон – ненормальный, Брут. Он никогда нормальным и не был. Даже ребенком. Однажды на него накатила игрушечная тележка, и он очень испугался. Время проходило, а он так и не отошел от давнего испуга.
