Его не интересуют жены тех, кто не раздражает его на политической арене. А я его не раздражал. Это она, я знаю, это была она. Она хотела его, она бегала за ним. Поэтому она отдала Брута его дочери! Чтобы держать Цезаря в семье. Он не женился бы на ней, вот она и переборола свою гордость. Какой подвиг для Сервилии! А теперь Катон, человек, которого она ненавидит больше всех на свете, знает об обеих ее страстях – Брут и Цезарь. Дни мира и спокойствия для Сервилии кончились. Отныне начнется отвратительная война, как это происходило в ее детстве.
О, она победит! Но кто из нас доживет до ее триумфа? Уж я-то точно не доживу, чему очень рад. Молю богов, чтобы я ушел первым».
– Смотри на нее, на свою мать-шлюху! – снова заорал Катон, отвесив Бруту подзатыльник.
– Мама, мама, о чем он? – захныкал Брут. В ушах у него звенело, в глазах стояли слезы.
– «Мама, мама»! – передразнил Катон, ухмыляясь. – «Мама, мама»! Какой же ты тупой, Брут, комнатная собачонка, пародия на мужчину! Брут младенец, Брут олух! «Мама, мама»!
И он опять сильно стукнул Брута по голове.
Сервилия метнулась к Катону, как готовая ужалить змея. Она подскочила так внезапно, что тот не успел заметить этого, встряла между мужчинами и вонзила острые когти в лицо Катона, как вилы. Если бы он инстинктивно не зажмурился, она ослепила бы его. Ее ногти пропороли его лицо от лба до подбородка, с обеих сторон, потом разодрали ему шею и плечи.
Даже такой воин, как Катон, отступил, крик нестерпимой боли замер у него на губах, когда, открыв глаза, он увидел Сервилию – зрелище, страшнее которого было только лицо мертвого Цепиона.
Сервилию, чьи губы растянулись в страшной улыбке, обнажив стиснутые зубы. В ее глазах он увидел смерть. Потом на глазах у сына, мужа и сводного брата она поднесла ко рту окровавленные пальцы и стала слизывать с них кровь Катона. Силана чуть не вырвало, и он убежал. Брут потерял сознание. Катон остался стоять, глядя на сестру сквозь стекавшую ручьями кровь.
– Уходи и больше никогда не возвращайся, – тихо сказала она.
– Я отберу у тебя сына, так и знай!
– Если ты только попытаешься, Катон, то, что я сделала с тобой сегодня, покажется тебе поцелуем бабочки.
– Ты – чудовище!
– Убирайся, Катон!
И Катон ушел, прикрывая складками тоги лицо и шею.
– И почему я не сообразила сказать ему, что это я убила Цепиона? – удивилась она, опускаясь возле неподвижно лежавшего сына. – Ничего, – продолжала она, вытирая с пальцев кровь Катона, прежде чем дотронуться до сына.
