Они проговорили до того момента, как не спряталось за горизонт солнце, и не закончился зимний короткий световой день. Когда в лагере ярче разгорелись костры, и рис громче зашипел в котелках, они вышли из палатки, чтобы разделить трапезу с солдатами — так, как делали всегда, несмотря ни на что.
Около костра, за который они сели, хотели бы оказаться многие воины из лагеря, но все пропускали тех, кто носил вышитый герб Минамото на черных куртках из грубой ткани. Они осиротели утром, когда умер Кенджи-сама, а спустя несколько часов вновь обрели того, кто поведет их за собой в сражение.
Того, за кого они готовы отдать жизнь.
Такеши говорил с ними и затылком чувствовал чей-то внимательный взгляд. Единожды обернувшись, он увидел Фухито и хмыкнул. Немудрено. С этой пристальностью Фудзивара смотрел на него с того момента, как они шагнули в палатку.
Он узнал, что возвращения Яшамару из патруля ждут со дня на день — с десятком самураев неделю назад он отправился к западным границам земель Фудзивара: там было неспокойно.
Он услышал о понесенных его людьми потерях: о раненых и убитых среди них. С ближайшими советниками отца Такеши засиделся до глубокой ночи — к тому моменту подле костров остались лишь дозорные.
Он поворошил медленно затухавшие угли и поднялся, глубоко вдохнув ночной воздух. Впервые за весь долгий день Такеши позволил себе поежиться. Ему все еще было неуютно на открытом пространстве, а уж в лагере…
В ночных сумерках, при тусклом свете факелов он нашел палатку отца и помедлил, прежде чем одернуть полог.
Внутри горело несколько лучин и царил образцовый порядок — как и всегда. Кенджи-саму положили на футон в самом центре палатки. Он был по-прежнему укрыт курткой, что утром снял Такеши.
Остановившись у самого входа, он несколько секунд вглядывался в неподвижное лицо отца. Кенджи-сама постарел за месяцы, что они не виделись — Такеши увидел седину в его волосах, которой прежде не было, увидел новые морщины. Но странным образом отец казался моложе — его лицо выглядело спокойным, если не сказать умиротворенным.
Кенджи-сама больше не волновался о живых, и груз той ответственности, что он принял очень давно, уже не давил ему на плечи.
— Здравствуй, отец.
Голос подвел его, и Такеши поспешно откашлялся. Он опустился на футон по правую руку от отца, скрестив ноги, и неосознанным жестом поправил некрасиво подогнувшийся воротник куртки на отце.
Будто теперь это имело хоть какое-то значение.
— Прости, что не успел.
