Закрывала глаза и представляла его лицо, силилась вспомнить до мельчайших подробностей. Он бы непременно обрадовался и, наверное, даже обнял ее, несмотря на то, что дарил ей ласку только по ночам.
Но ведь это же ребенок.
Наоми была уверена, что обнял бы. И поцеловал.
А теперь он не увидит, как будет расти ее живот. Не почувствует первого толчка. И — возможно — никогда не возьмет ребенка на руки.
Наоми придется со всем справляться самой. И мужа не будет рядом, когда придет ее срок.
От подобных размышлений хотелось выть, вцепившись зубами в простыню.
А сколько таких ночей у нее впереди? Одиноких, с пустой и холодной половиной футона по правую руку?
— Нет, — шепнула она вдруг. — Больше не одиноких, — и сложила ладони на животе. — Я больше никогда не буду одна.
И частица Такеши сейчас живет в ней."
"* моти — японская лепёшка, раскатанная в форму. Моти делается из истолчённого в пасту клейкого риса, особого известного с давних времён сорта мотигомэ, который в процессе долгого пережёвывания приобретает сладкий вкус.
* данго — японские шарики моти на палочке, обычно подаваемые с соусом. (в данном случае это были митараси — данго, покрытые сиропом, состоящим из соевого соуса, сахара и крахмала)
Глава 25. Предательство
Такеши удивился, не почувствовав боли, когда очнулся. Она пришла позже, но уже не такая резкая, не разрывающая изнутри грудину.
Удивился он также и тому, что лежит на футоне, а не на привычной подстилке из колючей сухой травы.
На мгновение мелькнула — совершенно шальная — мысль, что, пока он валялся в беспамятстве, его успели спасти. Он подумал так и тут же устыдился собственной слабости, списав ее на замутненное грязной кровью сознание. Такеши повел носом, пробуя воздух, и поджал губы: по влажному, плотному воздуху он понял, что по-прежнему находится в своей подземной клетке.
Но откуда здесь взяться футону?
Попытка поднять руки отозвалась новой болью, и Такеши пришлось стиснуть зубы, чтобы не застонать.
На груди он нащупал повязки и открыл глаза, чтобы убедиться в этом. Действительно, от ребер и до ключиц все его тело было туго перетянуто чистыми бинтами: ни следов крови, ни гноя. Значит, раны обрабатывали недавно…
Не сдержавшись, он провел по груди раскрытой ладонью раз, другой, наслаждаясь отсутствием вспухших полос и воспаленных бугров.
Его настораживало полное отсутствие воспоминаний о произошедшем в последние несколько часов.
