С волос стекают капли дождя, пальто намокло и потемнело. Он смотрит на меня, и в его глазах — целая вселенная боли, отчаяния и… алкоголя. От него пахнет чем-то крепким и сигаретами. Резко и горько."
"Он переступает порог и, не говоря ни слова, просто меня обнимает. Бескомпромиссно, отчаянно, как в спасательный круг в шторм. Вжимает меня в себя, утыкается лицом в мои волосы, и я чувствую, как его тело дрожит.
— Она пообещала, — шепчет он, его голос срывается. — Она пообещала все подписать, Пчелка. Если я отдам ей все — квартиру, машину, все счета.
В обмен на развод и на право видеться с сыном… На свободу. Она обещала больше тебя трогать…
Я слушаю его рваные признания, и с трудом верю своим ушам.
Он откупился от Юли? Заплатил за свое спокойствие. И за мое?
Господи.
Из груди врывается непроизвольный и слишком едкий смешок, но быстро беру себя в руки. Сашка точно не виноват в том, что Юле просто надоело амплуа «идеальной жены и подруги» и она решила показать свое настоящее лицо. И он точно никак не мог повлиять на то, что она оказалась подходящим инструментом в руках моего разобиженного бывшего.
Бывшего, боже.
До сих пор не могу думать так о Резнике. Сейчас наш короткий роман воспринимается как «А что это вообще было?»
— Юля теперь у меня в офисе, Саш, — говорю я, стараясь снизить градус этой «приятной новости». — Она пришла туда не за карьерой. Она пришла за мной.
Сашка на минуту замирает, потом отстраняется, смотрит на меня сверх вниз, хмурится.
Я хочу рассказать ему все. Про Резника, про Юлю, про то, как они меня растоптали.
Но, глядя на его осунувшееся, измученное лицо, понимаю, что не могу. Точно не сейчас.
— Ты весь мокрый, Григорьев, — провожу ладонью по его взъерошенным волосам. — Заболеешь же.
Я тащу его в ванную. Сашка идет послушно, как ребенок. Он пьян, но это другая пьяность. Не веселая, не буйная. Это алкоголь от отчаяния. Помогаю снять мокрое пальто. Сашка начинает расстегивать пуговицы на рубашке, но пальцы его не слушаются. Подхожу ближе, сама выуживаю их из петель, одну за другой.
Мои руки касаются его теплой, влажной кожи.
Воспоминания накатывают одно за другим — сначала какие-то хаотичные, обрывистые, а потом сразу — валом.
Как мы были вместе. Как любили друг друга. Как мечтали о будущем.
От этих воспоминаний становится невыносимо больно. Он все такой же. Плечи стали шире, кожа — грубее, мышц под ней тоже заметно прибавилось, но родинка на ключице — та же, на том же месте, где я до сих пор слишком хорошо помню.
