Объяснить же, почему я так поступила с больным, не могу. Действую по внутреннему голосу.
– А при чем тут новолуние, кладбище и прочее? – спросил я.
– И объяснить не могу, и рассказать трудно. Пожалуй, ничего не выйдет. – Подумав, она проникновенно сказала: – Новолуние – новый свет, новая жизнь. Заброшенное кладбище – покинутая смерть. Белый молодой голубь – знак чистой здоровой жизни. Отрывание головки голубю – жертва за больного. Знак креста на лбу невинной кровью – искупление… Не поймете меня, дорогой мой, – закончила Целинова.
Я просил ее позвать священника Гусева и Полтавцева. Пришел священник. Тщедушный, маленький, с обгрызенной седой косичкой. Испитое, сморщенное лицо, слезящиеся, бесцветные глаза, весь какой-то потертый, заношенный. Дребезжащим тенорком ответил на вопросы:
– За что меня судить – недоумеваю. Молюсь о болящих, читаю по покойникам – так и живу. Ольга Петровна – моя благодетельница. Она прощает мои слабости, дает мне угол, кормлюсь при ней. Лишен прихода за слабость.
Не ропщу, искупаю грехи мои. Кто на меня жалуется, не знаю, не грешен перед ней; ни в чем не завлекал, не обманывал. Одна напраслина, наваждение… О болящих возносил молитвы и великий пастырь Иоанн Кронштадтский. И мне, грешному, не возбранено молиться о страждущих… Молился о болящем у кладбища. Заказали помолиться жена его и Ольга Петровна, которая без молитвы ничего не делает. Женщина она ума большого, до всего доходит и постигает. Больше ничего не знаю.
Полтавцев, тот самый, кто не хотел впустить меня в дом, медлительно лениво показал:
– Служу у Ольги Петровны больше двадцати пяти лет.
Живу на хуторе, бываю в городе и, когда нужно, обслуживаю. Никого я не обманул, и судить меня не за что. Ольга Петровна лечит людей и даже таких, что рукой не достанешь. И все благодарят, подарки шлют, а тут вот что вышло из-за этой самой Гуньковой. Потому что скрыла, подлая баба, что доктора уже залечили ее мужа. Признаю, что держал больного за руки, оторвал голубю головку, значит, так надо было Ольге Петровне и не нашего ума дело судить об этом.
Так как Гунькова установила, что убыток она понесла в 280 рублей, то я направил дознание мировому судье – мошенничество на сумму менее трехсот рублей и незаконное врачевание. Дело слушалось у нахичеванскаго судьи Скуба – очень обходительного и разумного человека. В канцелярии в день суда застал судью и защитника Целиновой – местного популярного адвоката. Разговор, видно, шел о деле Целиновой.
