Придя к такому заключению, я немедленно отправился на разъезд Репки, где от сторожей узнал, что вчера с поездом, отходящим на город Х. в шесть часов вечера, действительно уехал какой-то молодой человек с ополченским знаком на фуражке, приметы которого, по описанию сторожей, были сходны с приметами преступника. К несчастью, поезд отходил на город Х. только вечером, и я в ожидании его сильно томился.
В Х. я приехал сумерками и, пока разыскал казармы ополчения, уже было более 9 часов вечера. Дневальный у ворот заявил мне, что ополченцы уже улеглись спать и доступ в казарму посторонним лицам без разрешения ротного командира не разрешается.
От того же солдата я узнал, что завтра все ополчение за истечением установленного для учебного сбора срока будет распущено по домам. Последнее обстоятельство страшно обеспокоило меня.
Вызвав фельдфебеля, я сказал ему, что имею важное дело к ротному командиру, которое будет касаться и его, фельдфебеля, почему ему необходимо сейчас же ехать вместе со мной к ротному. Фельдфебель согласился не сразу, но наконец я его уломал, и мы поехали к ротному прапорщику Лебедеву, квартира которого была в отдаленной от центра части города.
Ротный принял меня очень любезно, выслушал мою просьбу внимательно и тут же приказал фельдфебелю допустить меня в казармы для задержания заподозренного ополченца и вообще выполнить все законные требования мои.
Я поблагодарил господина Лебедева за содействие и просил снабдить меня запиской о принятии под арест на гауптвахту того ополченца, который будет мной арестован.
Время было за полночь, я торопился и, благодаря поспешности, забыл подробно назвать себя прапорщику.
Было три часа пополуночи, когда я в сопровождении фельдфебеля вошел в казарму ополченцев. В казарме, слабо освещаемой притушенными на половину керосиновыми лампами, все спали, за исключением дневального.
Кровати длинными рядами тянулись вдоль стен и на них богатырским сном спали молодые люди. Прежде чем приступить к осмотру спавших ополченцев, я расспросил фельдфебеля, кто именно из них был увольняем на праздники в слободу О-ны, но оказалось, что, ввиду предстоящего роспуска, официального отпуска никому из ополченцев в минувшие праздники разрешено не было.
Но дневальный – ополченец из крестьян слободы О-ны – вспомнил, что отпуском в слободу на праздник воспользовался некий Мазепа с разрешения унтер-офицера негласным образом."
"Тогда мы направились к кровати Мазепы, спавшего крепким сном. Мы при свете фонаря начали рассматривать его.
