Я слышу низкое, суховатое:
– Багъышланыз, Лейла-ханым…
Брат извиняется, и его Лейла тоже прощает.
– Будет, что вспомнить, Бекир-бей.
Бекир хмыкает, но совсем не весело. А потом мама тянется к его лицу, чтобы обработать царапину на скуле. Он дергается и шипит.
Происходящее сейчас – унизительно. В первую очередь для него, а должно быть для меня. Но я даже извиниться не могу. Он не примет.
Отступаю в сторону, кручу пальцы, жду чего-то… С помощью ни к кому особенно не лезу, но занятие находит меня само.
Упавшая в руки мужа тетушка Лейлы Фарида полулежит на стуле, обмахивает себя руками. Меня просят за ней присмотреть. Я бегаю за водой, нахожу веер, работаю вентилятором, а сама поглядываю, что происходит вокруг.
В моей сумочке жужжит телефон, но я в жизни его не достану. Это, конечно же, Митя, но я уверена: с ним всё хорошо, а в остальном… Вы даже не представляете, как я на него злюсь за все, что натворил. За то, какое неуважение позволил себе проявить…
Думаю об этом – и завожусь.
Я никогда ни на кого по-настоящему не кричала. А на него бы сейчас точно разоралась…
– Помедленнее, ханым. А то ко всем моим бедам еще и со стула сейчас сдует…
Опомнившись, извиняюсь перед тетушкой и стараюсь себя контролировать. Обмахиваю аккуратно, про Митю не думаю. Про себя тоже.
Когда вижу папу – сердце обрывается. Он заходит в зал и приближается к моему брату. На меня не смотрит, но это пока. Я чувствую, что злится. В данный момент, подозреваю, на Бекира.
Говорит ему что-то коротко и серьезно.
У брата лицо каменеет, а я еле сдерживаю новый приступ жалкого скулежа.
Для Бекира так важно уважение отца. Для него так важно видеть в глазах одобрение…
Всё из-за тебя, Айлин. Все беды из-за тебя…
Я почти складываю веер и делаю шаг в сторону своих родных вместе с жарким желанием чистосердечно признаться, но меня прибивает к месту быстрый взгляд брата.
Я читаю в нем: «не смей». Сглатываю и слушаюсь.
Гостей становится все меньше. Лейла с Азаматом выходят на порог, чтобы все могли с ними попрощаться.
На меня волна за волной накатывает то стыд, то отчаянье, то облегчение… А когда обвожу взглядом почти пустой зал и вижу на одном из стульев своего нового «знакомого», ещё и злость.
Мне почему-то казалось, что прокурора ветром сдует в числе первых, но нет."
"Он устроился более чем вальяжно. Вытянул и без того длинные ноги, листает что-то в телефоне, всем своим видом показывает, что скучает.
