— А почему вы с должности в пятьдесят первом полетели? Тоже, наверное, не за доброе? — спросил участковый.
— И тебя просветили? Ну что ж, того не стыжусь. И верно. Работал прокурором в Магадане. Недолго, правда. Всего три месяца, — улыбнулся Кравцов.
— А чего, ж так мало?
— Больше не стоило, — отмахнулся человек и отвернулся к печке.
— А что случилось там, Игорь Павлович? — спросил Дегтярев тихо, участливо.
Кравцов открыл дверцу печурки: уставившись в огонь, грел глаза и душу. Вопрос, как больная память, морозил.
Не раз его задавали, не щадя человека. И вновь вспоминал:
— Партию осужденных привез тогда пароход «Иосиф Сталин». Без малого пятьсот человек. Без предварительного предупреждения, как делалось обычно, чтоб успели зону подготовить: жилье обеспечить и с продуктами управиться. Я, понятное дело, возмутился. А сопровождавший заключенных, старший охраны, протянул мне секретный пакет. Толстенный, тяжелый. Ни на одного арестанта дел не было. Необычным показалось мне это. Вскрыл пакет. В нем пачка приговоров.
На привезенных. Всех — к расстрелу… Требовалось немногое — моя подпись и отправка к месту исполнения приговоров…
Дегтярев головой покачал.
— Что бы ты сделал в этой ситуации? — внезапно спросил Кравцов.
— Не знаю. Но, наверное, выполнил бы указание сверху, — признался честно."
"— А я не смог. Ведь даже не суд приговоры вынес, а особая тройка. Не видя дела, не изучив его, я, юрист, какое имею право согласиться с приговором об исключительной мере наказания? Почему у меня кто-то отнимает функции прокурорского надзора и ставит в роль пешки! Вот и взбунтовался, что называется.
Отправил арестованных в Сеймчанскую номерную зону, а по инстанции телеграммой попросил дела прислать. На всех… Вскоре прислали… Ордер на мой арест. И увели из дома ночью. Но везти некуда. Хуже Колымы что есть? Даже смерть в сравнении с ней — награда. А на Колыме меня все знали. Я до прокурорства следователем там работал много лет. Бросили меня в следственный изолятор Магадана, объявив пособником изменников и врагов народа.
С такой формулировкой ниже вышки не дадут. Это я понимал. — Кравцов закурил. И продолжил: — Вот тут-то впервые познал, каково оказаться в положении арестованного без вины… Кинули меня в сизо. На поляну, как шутили арестованные. Не мне тебе объяснять, как спится на голом цементном полу. При том, что ни сесть, ни лечь негде. А харчи — двести граммов хлеба да кружка едва теплой воды на весь день. Под носом параша. Вши на третий день заели. С непривычки.
