К тому ж обосрался я перед тобой. Кентом не считаешь. Да и я б не признал. Но почему даешь дышать?
— Кончай пиздеть! — буркнул Тимка через плечо.
— Не ты меня, так сам себя твоим обязанником считать буду. Велишь — без трепа сдам пушняк. Хоть завтра. Сам в Трудовое смотаюсь.
— Не моги. За жопу возьмут. Кто за один день столько меха наворочает? Допрут, что притырил. И тогда тебя накроют, и меня с тобой заодно. Сдашь в конце сезона, — повернулся Тимка к Филину.
— Как трехнешь. Я не выпендрюсь. Одно еще. Когда из тайги слиняем по весне, куда нас денут — в бараки?
— Нет.
На ставной невод отправят. На рыбу.
— Всех?
— Это мое дело. Кого возьму, тот со мной. Тайга покажет. Она чище «малин» проверяет всякого. Не каждый законник выдерживает. Дай Бог вернуться в село без потерь.
— И все ж наш «закон — тайга» никто тут не просрал по- крупному. Как ты петришь, кент? — спросил бугор.
— Ты себя спроси, — оборвал Тимка.
Филин умолк. Расположился, поудобнее.
— Ты что, окопаться вздумал у меня? Не мылься. Хиляй к кентам.
— Лажанулся я. То как пить дать. Но кранты. Нынче все. Завязал с тобой трамбоваться. Зарекся.
— Зарекался бы кто другой, — усмехнулся Тимка. И, поняв, что не хочет бугор уходить, отвернулся и вскоре уснул.
Утром бугра в шалаше не было. Не дожидаясь чая, ушел он в тайгу раньше всех. Его впервые никто не будил.
Условники, привыкнув к тайге, уже давно не вскакивали заполошно среди ночи от тявканья лис, рысьего крика, заячьего плача, хулиганского свиста бурундуков. Тайга перестала пугать, казаться чужой и дремучей.
Она, как могла, берегла людей.
Однажды, проснувшись ранним утром, заметил Бугай, что в его ушанке прижился горностай. Он не боялся людей. Не прятался от них. Постепенно привыкнув, обнюхав каждого, любил посидеть на плече, погреться на коленях совсем рядом с большими человечьими руками. Иногда он принимался грызть рукава, показывая, что пришло время накормить его. А получив кусок сахара, зажимал его передними лапами, как тисками, и долго лакомился гостинцем.
Весь белый, кроме глаз, кончика хвоста и ушек, зверек словно понял, что не надо добывать жратву в тайге.
Не ровен час в ледянку угодить можно. А люди и накормят, и согреют, и приютят.
Так и прижился'Прошка. Он никого ре обходил вниманием. Хорошо помнил запах каждого. И если утром, по забывчивости, Бугай не давал ему сахар, Прошка умел потребовать его у Кота. А вечером — у Цыбули и Баржи. На ночь — у Полудурка и Скомороха."
"Горностай стал общим любимцем. К нему привыкли.
