Ведь говорил… Еще вчера. А я не совсем поверила. Жаль, что смерть скорее успевает и отнимает тех, кто нужен. Вот и ты… Навсегда в Трудовом останешься, у меня в сердце до смерти, мой охранник. И мне от тебя уже никуда.
Г лава 9
Ольга доила корову, когда милиционеры вывели Гришку из дома. Сережка тут же вскочил в сарай и заблажил во весь голос:
— Мамка, мусора папку замели!
Ольга подойник из колен выпустила. Молоко вылилось на ноги.
— За что? — спросила пересохшим голосом."
"— Забыли вякнуть. А папка не допер!
Лесоводиха вскочила, забыв о корове.
Откинула ногой табуретку и мигом кинулась к дежурке. Кто-то попытался преградить ей дорогу, она откинула плечом и ворвалась. Четыре парня били Гориллу ногами. По печени, по почкам, в пах, со всей силы, озверело.
Лицо Гориллы почернело. Губы то ли разбиты, то пи искусаны в кровь. Порванная рубаха съехала с плеча. На нем кровь запеклась — содрана кожа, видно, ремнем досталось, пряжкой.
— Расколешься, падла!
— Все равно прикончим! Будешь знать, как наших гробить!
— Метель его гада, бандита! За нашего! Так его!
Врезались кирзовые сапоги в тело, ломали ребра.
— Оставьте! Отпустите! Не троньте! — вырывала Ольга Гришку из рук милиционеров. Но те будто оглохли и ослепли от злобы.
Один из них схватил Ольгу за шиворот, толкнул в дверь так, что баба головой дверь открыла и вывалилась наружу с диким воплем:
— Люди! Помогите! Убивают!
Этот крик услышал Плюгавый, верткий сявка, и тут же пулей влетел в барак фартовых.
А через минуту разъяренные законники уже мчались к дежурке, схватив ножи, вырвав колья из заборов.
В дежурную они вломились, когда Горилла хрипел. Из уголков рта у него шла кровавая пена.
Милиционеров и это не остановило. Они били его, лежачего, ногами. В голову, по плечам, под дых…
Законники налетели сразу. Чья-то дубинка уложила ударом по голове самого прыткого милиционера. Второго кулаком вмяли в угол. Ударив его об стену, тут же вышибли зубы и меткими короткими ударами отбили печень, почки, разбили пах.
Окровавленного, вышвырнули наружу под грязную брань.
Третьего вбили лицом в окно и, содрав с него одежду, драли ремнями, пока кожа не стала отрываться лохмотьями.
Последнего решили судить разборкой. Выслушали и, порвав ему рот от уха до уха, вставили нож, били кодлой. Каждый законник приложил к нему руки, ноги, голову. Когда милиционер пытался встать, его тут же брали «на сапоги».
Окровавленного Гориллу унесли в барак.
