Неуверенно встала, сделала пару осторожных шагов к журнальному столику. Осторожно протянула руку и на ощупь поставила стакан, будто внезапно ослепла. Распрямилась и замерла в метре от подоконника, с неестественно выпрямленной спиной, заведенными назад руками и высоко задранным подбородком. Будто лететь собралась. Прямо из его окна, прямо на тротуар. Благо этаж был вторым, иначе он бы перепугался.
— Это не он, — повторила Арина, пока Воронов благоразумно помалкивал. — Убийца высокий, выше меня на голову. Крепкий, мускулистый.
— Он красивый? — Он смутился вопросу. — Ну… В смысле, женщинам может нравиться?
— Я не видела лица. Он был в маске. Черной маске. Я не видела лица, волос. Не слышала голоса, он разговаривал шепотом. Все время шепотом.
— Умышленно?
— Не знаю. Может, это какой-то дефект голосовых связок. Но шепот… Все время шепот… Он преследует меня и во сне и наяву. Я уже не переношу, когда кто-то шепчет.
Ее ровный монотонный голос пугал Воронова. Она говорила будто находилась под гипнозом. И странная поза.
Может, она не в себе? И выдумывает сейчас все, чтобы он отвязался?
— Он красиво сложен. Сильный, мускулистый. Тело без волос вообще.
— Откуда вы знаете?
Его сердце, больно молотившее о ребра, перебралось куда-то в горло и пульсировало там, пульсировало, делая болезненным дыхание.
Вот он! Вот он — момент истины! Даже если она впоследствии откажется от дачи показаний, он будет знать, как выглядит неуловимый злодей. Он будет знать, он будет искать его, он предостережет всех от беды.
И в конце концов он его поймает.
— Он был голый. Когда я выбралась на поляну, где он все это… — Она запнулась лишь на короткое мгновение и снова начала говорить спокойно и размеренно, как под гипнозом. — Он был абсолютно голый и с маской на голове.
— Зачем вы пошли туда? На место преступления, зачем?! — изумленно воскликнул он, хотя зарекался перебивать ее. — Это же было очень опасно!
— Я самонадеянно повела себя. Решила, что смогу его задержать. Решила, что моя спортивная подготовка будет мне в помощь.
Она глянула на него с таким раскаянием, с таким глубоким чувством вины, что он снова едва не задохнулся.
— Но он оказался быстрее, сильнее. Все пошло не так. Его ноги и руки были длиннее моих, я и не смогла. Либо растерялась, либо была поражена тем, что произошло почти на моих глазах. — Она говорила не с ним, а с кем-то, кто сидел глубоко внутри нее и терзал ее, терзал вопросами, требовал раскаяния. — Нет! Я не видела! Я только слышала, и не сразу поняла.
