Приходим в себя, снова целуемся. Варя утверждает, что после секса поцелуи самые сладкие. Я не спорю. Так и есть ведь. В этот момент мы еще тонкошкурые, сверхчувствительные и намагниченные. Все каналы открыты. Нервы наружу. Души гуляют. Уже не штормит агрессивно, тягуче и жарко сотрясает.
– Пора… – шепчет Варя, отрываясь.
Без слов подхватываю ее и заношу в ванную. Там первым привожу себя в порядок. Она, как обычно, дольше возится. Позволяю себе наблюдать.
– Иди уже, – шикает, когда я подвисаю на том, как вода смывает с ее идеального тела пену.
– Правда, Кир… Проверь детей.
– Иду.
Наплевав на то, что сам уже одет, закидываю руку ей за шею, притягиваю и напоследок конкретно так зализываю.
– Как в джунглях, – задыхается в конце Варя. Не сразу понимаю, о чем речь. Животиной-то она меня нередко зовет. Но дальше следует уточнение: – Помнишь? Наш первый поцелуй, – краснеет и демонстративно закатывает глаза.
Но я же вижу в них тот самый волшебный блеск, который свидетельствует о том, что воспоминания ее волнуют.
– Помню, – выдыхаю приглушенно, потому что и меня эти усиленные годами эмоции смягчают. – Соррян, но круто было, – сглатываю. Хрипом добавляю: – Очень.
– Угу, – тянет довольно моя киса. А потом со смехом возмущается: – Но как ты отрицал тогда! Меня извращенкой обозвал, когда я сказала, что думаю на тебя. Я чуть со стыда не умерла!
– Соррян. Еще раз, – и ржу, конечно. Как бы там ни было все это, порой вместе с нереально тупыми поступками воскресают одуряющие эмоции.
Еще те старые – не шлифованные, буйные, бесконтрольные и, как тогда казалось, убийственные. – Я тебя все, Центурион, – прочесывая ладонью затылок, ухмыляюсь и подмигиваю.
Иногда говорю именно так, хоть давно научился использовать высшую меру – любовь. Просто это признание – первое. Сокровенное. Самоотверженное. И охренеть какое емкое.
– И я тебя все, – отзывается Варя, продолжая мыться.
Но смотрит-то на меня. Выглядит и звучит, как шесть лет назад. Порой оглушает, и начинает казаться, что не было этого времени.
Оторваться от нее не могу – ни зрительно, ни физически. Ноги не идут. Голова забывает, куда надо.
– Дети, – напоминает родная.
– Точно, – бормочу и уже на ходу козыряю рукой. – Поторопись, потому что мы скоро будем. Я голодный.
– Окей, мистер Терминатор. Тороплюсь."
"Поднимаясь на второй этаж, насвистываю. Да, впахиваю, конечно, на максималках. Есть ради кого. Это все годы и подстегивает, остановиться не могу.
