Коровы еще болели на новом пастбище…
* * *Одноэтажный каменный дом под соломенной крышей со старым тележным колесом для гнезда аистов над ней, как и подворье при нем не впечатлял достатком. Нам его показали сразу при въезде в деревню. Шестой дом по левой стороне.
Встретила нас у калитки сухонькая женщина, рано состарившаяся от тяжелой крестьянской работы.
– Что нужно важным господам на моем подворье? – спросила гордо, вытирая руки передником, когда мы сошли с коляски.
Оставила между нами и собой закрытую калитку из редких жердей.
– Тут живут Йёссены? – спросил я.
– Здесь… – замялась женщина, не зная как ко мне обратиться.
– Ваша милость, – подсказал ей Тавор.
– Здесь, ваша милость.
– А где твой муж, хозяйка?
– Я вдова, ваша милость. Но если мой старый обормот перед смертью кому задолжал, то только через суд. От меня вы и медяка не получите.
– Нет, мать. Не знаем мы ничего про долги твоего мужа. Сколько у тебя детей?
– Старший сын погиб на войне, далеко где-то на востоке. Второй еще со мной пока.
Еще три дочери есть, но они сейчас орех трясут. Дома их нет.
– Зятья есть?
– Нет пока. Кто возьмет почти бесприданниц да безотцовщину? Разве что вдовцы. А с началом этой войны у нас только вдовы множатся.
Я взял с сидения коляски шаль и протянул ей с поклоном.
– Извини нас, мать, но так вышло, что не уберегли мы твоего сына. Он выполнил свой долг до конца, защищая своего вождя. Что я могу сделать для тебя, как облегчить твое горе, чтобы оно не омрачало твою гордость за сына – героя.
– Ты что ли этот вождь? – спросила она с недоверием. – Больно молод…
Но платок взяла, развернула, поцокала языком от восхищения и накинула его себе на плечи.
– Я этот вождь.
– Тогда погоди здесь.
Она ушла в дом и скоро вернулась с ковшиком воды. Открыла калитку и, отступив на шаг, протянула мне корец. Подождала, пока я ее выпил и сказал положенные слова под падающие в пыль последние капли, уголками губ усмехнувшись на «плодоносящее чрево».
– Я не просила. Ты сам это сказал, вождь.
Пристрой к хорошему делу моего младшенького, – предложила она, отбирая у меня ковш. – Так устрой, чтобы он не нуждался по жизни. Нет у него ни тяги к земле, ни любви к овцам. Даже к выделке вина нет у него стремления. В армию и в ту не годен по сухорукости. Все книжки читает как порченый. Глаза ломает и керосин напрасно жжет.
– Хорошо, мать. Все сделаю, как ты велишь – поклонился я ей. – Спасибо тебе за старшего сына. Спасибо за то, что воспитала настоящего горца.
