У меня никогда не наблюдалось особо повышенного интереса к ступням, но это же стопы Тоби, и он так сладко отвечал на мои прикосновения, осыпая меня шепотками и вздохами, а в один момент даже: «Нет, тут что-то неправильно — так хорошо не бывает», за которым последовало: «Не останавливайся», когда мне пришлось уткнуться в его пальцы, чтобы подавить смех — настолько внезапно стало радостно просто от того, где я нахожусь.
Я облизал натянутую кожицу между всеми этими хрупкими косточками и проложил дорожку из поцелуев через его пальцы и снова вверх — промежуточная клиновидная, ладьевидная, таранная — пока то, что началось как внезапная фантазия, проявление покорности и немногим более, не переросло в нечто большее.
Что-то, что я, как мне казалось, давно потерял и забыл.
Наконец я поднялся обратно на пятки и на секунду оперся на его бедро. Мышцы спины и плеч побаливали, а край ремня упирался в запястья, но эта легкая ломота наполняла меня светом, как стайка светлячков. Потому что я изнывал без Тоби.
Я повернул голову и поцеловал его ногу.
Ладонь Тоби снова вернулась на мое лицо, пальцы мягко поглаживали, скользя по капелькам пота, собравшимся под галстуком.
— Ты не повернешься, — спросил я. Он на секунду замер.
— Э… ага, ну, давай.
Разворачивался он осторожно, не обрывая контакта, чтобы мне не пришлось вновь искать на ощупь, и я провел губами по его бедрам сзади — поцелуи, но не совсем. Я узнал, какая на ощупь у него кожа — прохладная и нежная на обратной стороне колен, шероховатая и покрытая волосками — выше, а самая гладкая — прямо на верхних границах бедер, где начинался изгиб ягодиц.
И я понял, что мне не нужны глаза, чтобы видеть его красоту или чтобы знать, что ему нравится — хватало звуков, которые он издавал.
Я провел языком вверх по линии промеж его бедер, и он вздрогнул.
— О, бли-ин. Какой разврат. Сделай еще раз.
Я сделал, зарываясь настолько глубоко, насколько позволяла поза, в мягкие, податливые уголки его плоти, становившиеся под моим языком жаркими и скользкими.
Он раздвинул ноги и, постанывая, терся об меня.
Боже. Я же столько всего мог бы с ним сделать, будь у меня развязаны руки.
— Тоби?
— А? — Больше вздох, чем ответ.
— Ты можешь… ты мне… не поможешь?
— В чем?
— Не… раздвинешься пошире и подержишь? Чтобы я… чтобы я смог…
Он прямо взвизгнул.
— Мать вашу. Нет. Я так не могу.
Я всунул язык во впадинку его попы, и на этот раз услышал определенно не визг.
