— …разбитого сердца?
Наступает тишина, которую я в итоге прерываю хлюпающим носом.
И наконец Мариус говорит:"
"— Прости. Я так понял, он был твоим первым парнем?
Киваю.
Он садится и смотрит на меня, так что вроде как приходится смотреть на него в ответ. В Мариусе чувствуется такая неприкрытая и непринужденная сексуальность — или, может, все дело только в ботинках с заостренными носами — из-за которой его сложно представить вместе с тихим библиотекарем. Но потом я вспоминаю, что в том тоже был свой накал, только направленный внутрь, а не наружу.
Из них бы получилась пугающе дрочибельная пара. Горячие мужчины, горящие друг от друга.
И поэтому я внезапно сообщаю ему:
— Кажется, я встретил твоего бывшего в Оксфорде.
— Эдвина? — Взмах длинных черных ресниц, и его глаза цвета темного меда или виски в отблесках свечей удивленно округляются. — Как ты… то есть… Как он там?
— Вроде бы ничего, — пожимаю я плечами. — Мы мало пообщались.
К моему удивлению от этого он заливается смехом, но не слишком счастливым.
— Да уж, надо думать. — Его рот кривится в полуулыбке, тень ямочки колышется на щеке. — Берегись первой любви, Тоби. Она очень сильна и крайне опасна.
— Ладно, проехали.
У меня сейчас просто нет сил на людей. Ухожу в свою комнату, но потом понимаю, что придется всю ночь слушать их разговоры, смех, всякие пламенные диалоги об искусстве и прочую херню. И упаси бог, если на них снизойдет вдохновение. Когда маму торкает, можно сразу кричать: «Всем смерть!» — собак войны с цепи спуская[34].
Я сажусь на кровать и достаю из кармана телефон — старый, глючный и разрядившийся еще днем. Думаю поставить его на подзарядку, но смысл? Он мне все равно не позвонит. С хрена ли? Лори такого не делает. Это я — тот, кто парится, и умоляет, и требует, и ждет, и давит, и желает, и любит.
А он просто… есть.
Через перегородку, которая играет роль стены моей спальни, я слышу чпок бутылочной пробки. Голоса. Шаги. Звяканье бокалов.
Елки, как не хочется тут оставаться. Но больше идти некуда.
Во всем этом гребаном городе нет ни одного места, которое было бы моим.
И я отправляюсь туда, где в последний раз помню, что чувствовал себя хорошо. Где в последний раз знал, что меня любят. Последнее место, которое казалось домом.
Я иду к метро и на последнем поезде уезжаю в Сент-Энтони.
Так нелепо, но мне хотелось плакать. Возможно, еще день-два, и я услышу стук в дверь, и на пороге будет стоять Тоби, чуть обиженный, чуть разозленный, но готовый поговорить.
