Когда мы только въезжали, то не придумали, как можно втащить в лофт софу, поэтому вместо нее по полу разбросаны шелковые диванные подушки, которые меня бесят, и Мариус как раз на них и развалился, весь шикарный и фантастический, словно сошел со страниц «Тысячи и одной ночи». А мама — ну, мама — это мама.
Я, наверное, на вид совсем никакущий, потому что первое, что она говорит, это: «Что с тобой случилось?» — таким слегка озадаченным голосом.
И я отвечаю, потому что… а почему нет? Мне уже слишком погано, чтобы притворяться.
— Порвал со своим парнем.
— Наверное, к лучшему, солнце мое. Отношения — это все-таки в конечном итоге идеологическая концепция, придуманная с целью ограничить нашу свободу.
Не то, что мне сейчас нужно услышать.
— Знаю.
— Гораздо лучше прожить цельную и не зависимую ни от кого, кроме тебя, жизнь, чем потерять свое я в иллюзорных трансцендентностях романтической любви.
— Ага. — Блин, ну почему она не может просто… обнять меня, что ли, и все такое? Но это не в ее стиле.
Такое больше по части… было по части деда. А мама — это человек, который орет на учителей из-за интеллектуально отжившей свое программы средней школы. Та, кто врывается на родительские собрания, когда решает, что школа неосознанно подкрепляет гомофобные парадигмы. От подобного даже должно быть как-то неловко, но неловкость — это, в общем-то, не та вещь, которая с ней случается. Нормальный человек в принципе не способен подготовиться к такому явлению как мама на тропе войны: представьте британское кино с ролью для Тони Коллетт, сыгранной Евой Грин.
Вот это и есть мама.
— Другими словами, — продолжает тем временем она, — шли его на хер. Ужин сегодня ты готовишь, или нам позвонить в доставку?
Отвечаю ей пустым взглядом.
— Может, возьмешь что-то на вынос?
— Сколько вы пробыли вместе? — Я почти забыл про Мариуса, пока он не открыл рот.
Не хочется вести этот разговор с незнакомым человеком, который не исключено, что трахнул мою мать… но других вариантов сейчас нет.
— Э-э, зависит от того, откуда считать. — Три месяца с тех пор, как он впервые вышвырнул меня за порог. Три дня с тех пор, как дал ключ от своего дома.
— Он начал вздыхать еще до Рождества.
Прекра-асно. Теперь она, значит, замечает такие вещи?
— Ну да, вот только все уже — вздохи кончились.
— Ну, не знаю. — Она проводит рукой, словно окидывая мой общий вид. — А это тогда как называть?
— Как насчет… — И голос у меня становится визгливым и подростковым.
