На столе? Я же буду так… выставлен на обозрение. По коже забегали мурашки, бросая меня одновременно и в жар, и в холод.
— Ох, Тоби, может, не надо?
Он бросил взгляд на мой предательски твердеющий член.
— Надо.
Так что я взобрался на кухонный стол, стыдящийся своего возбуждения или возбужденный от стыда, что само по себе представляло особую сладко-острую муку.
— Раздвинь ноги.
Из горла у меня вырвался звук, который абсолютно точно не был всхлипом, и я подчинился, расставляя бедра шире, а потом еще шире, пока Тоби не остался доволен результатом.
Он подложил по подушке под оба мои колена и улыбнулся:
— Ты охеренно заводишь.
Я попытался придумать что-нибудь ворчливое в ответ, но едва мог думать, едва мог дышать под взглядом Тоби.
— Что только не сделаешь для тебя, — выдал я в итоге.
— Знаю. — И в голосе у него был чистое веселье, когда он проводил ногтями по внутренней стороне моих бедер, пока я беспомощно дрожал от собственной беззащитности и пытался устоять в нужной позе, а член и приводящие мышцы бедер уже начинали ныть.
— Так. Теперь… — Тоби на секунду выпустил меня из плена своих ласк и опять завозился в принесенной куче веревок, наручников и бог знает чего еще. Он протянул руки, в одной из которых лежали «Врата ада», а во второй — анальный крюк, и снова широко улыбнулся. — Выбирай.
Тут и выбирать не надо. Я указал на «Врата ада».
— Круто. — Он бросил кольца обратно в кучу.
Секунду я пытался сообразить, что произошло, потом понял, а потом мучительно простонал.
— Ты мозговыносящий гаденыш.
Он кивнул, ни на йоту не пристыженный:
— Руки за шею.
Тут я осознал — как и всегда в какой-то момент — что могу просто отказаться. Могу слезть с чертового стола и запретить Тоби что-то со мной делать. Единственная власть, которой он здесь обладал, была та, что я сам ему вручил и мог забрать в любую секунду одним взглядом, одним словом, простейшим жестом.
Но мне не хотелось. Я желал, чтобы он взял меня, взял все — мое удовольствие, мою боль, мою гордость и мой стыд.
Желал положить все это к его ногам, пока мы оба не станем свободными, пока я не стану его, а он — моим, а все остальное не порвется в клочья.
Я завел руки за шею, и Тоби надел на них наручники. Его пальцы зарылись мне в волосы, легонько потянув, отчего жаркие мурашки прокатились по хребту до самого копчика.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь нагибайся.
Я не хотел этого делать, но мечтал, чтобы он заставил.
