– Скажем так, пока не подхватила тропическую лихорадку, – фыркнула бабушка, с такой силой захлопнув дверь, что Нелли от испуга подскочила и убежала в кухню.
Я не знал, что означают слова «тропическая лихорадка», но спросить не успел, потому что бабушка пошла в туалет и долго не возвращалась, а потом я забыл об этом.
Но когда вечером мы с мамой вернулись домой, я спросил у нее.
Мама разозлилась и так хлопнула рукой по столу в кухне, что стоявший на нем стакан подпрыгнул и немного сока вылилось.
– Не слушай ее.
Это все расистская чушь.
– Бабушка – расистка? – уточнил я.
Тогда мама обняла меня и поцеловала в щеку.
– Иногда я сама задаюсь этим вопросом, – пробормотала она.
19
Потом прошло много времени, но ничего хорошего не случилось, а случались только плохие вещи, о которых я, если честно, и думать не хочу.
Мама все время грустила, потому что полиция посадила папу Самира в какую-то тюрьму, которая называлась «под стражу». Они решили, что он убил Ясмин, но мама в это не поверила. Хотя, когда она это мне рассказывала, смотрела в сторону, и я догадался, что это была белая ложь, потому что иногда, когда мама так смотрит в сторону, она говорит что-то только для того, чтобы я не грустил.
Еще мама плакала, когда думала, что я не вижу.
Иногда я просыпался посреди ночи и слышал, как она всхлипывает. Тогда я шел к ней в комнату и утешал ее. Хотя маме казалось, что это мне было грустно, так что и она тоже пыталась меня утешить.
Я позволял ей утешать меня, потому что от этого ей становилось легче.
Когда человеку грустно, иногда ему может стать полегче, если он утешит кого-то другого.
Еще одна плохая вещь – это то, что к нам на улицу стали приходить всякие незнакомые люди. Они собирались перед домом и за кустами в саду, а иногда подолгу звонили к нам в дверь. Мама объяснила, что эти люди – журналисты. Они работали на телевидении и в газетах. Они приходили к нам, потому что им было очень любопытно узнать о папе Самире. Из-за их любопытства нам приходилось закрывать все жалюзи и опускать рулонные шторы, чтобы они не фотографировали, как мы едим, или обнимаемся, или моемся в душе.
И хотя мама говорила, что не хочет с ними разговаривать, они все равно возвращались. Однажды один журналист пришел даже ко мне в школу, но Майя на него очень рассердилась и сказала:
– Вали отсюда ко всем чертям! И камеру свою засунь себе в задницу!
Тогда журналист почему-то засунул камеру в черную сумку и ушел.
– Я с ума сойду, – сказала мама тем вечером.
