Это ведь ваш класс, ваш ученик!
Хотелось продолжить: «И вам не делает чести то, что вы не знаете о талантах ваших подопечных» — но я понимал, что так она разозлится, пойдет на принцип, и мы не только никому ничего не докажем, но и наживем врага.
— Он может доказать, что сам рисовал!
— Победители уже определены, — припечатала она.
Любимчики и дети учителей? Как педагоги не понимают, что так настраивают одноклассников против своих фаворитов?
Никитич ведь не одна была в жюри, но никто, кроме нее, не знает о том, что Борис рисует.
Следовательно, она убедила остальных, что брат на такое не способен, все уши и развесили. По идее, можно все исправить, если поговорить с другими учителями, показать Борины работы. Привести в школу Эрика, в конце концов! Только сам брат слишком мнительный, он еще не научился себя отстаивать, а меня никто не воспримет всерьез. Этим должен заниматься взрослый, например, мама. Но и она нифига не умеет! Собственной тени боится, при каждом шаге оглядывается.
Первый опыт борьбы против потных рук приходит всегда слишком рано…
— Что ты надулся, как сыч? — проворчала химичка.
— Поговорить хочешь? Давай, отвечай.
— Он докажет, что нарисовал сам, — прошептал я, отходя к доске.
— На геометрии доказывать будешь! — подала голос Баранова, Борецкий заржал.
Хотелось высказать, что она относится к детям, как Нерон — к христианам. Все, что ее интересует — незыблемость собственного авторитета, мнимая значимость нуля. Такие воюют с детьми вместо того, чтобы их воспитывать.
Доводят до слез, сживают со свету, отвращают от знаний. Делают так, что школа воспринимается не иначе как зона. Но конфронтация не даст положительного результата, а мне главное — чтобы Борис поверил в себя и свой талант, уж слишком долго родители вдалбливали нам, что мы — посредственности.
Или это метод воспитания такой? Привыкай, малыш, к несправедливости с юных лет. Смотри, как жесток мир! Не думай, что во взрослой жизни будет лучше.
Ответил я на «пятерку», но без огонька.
Еще и рука тряслась от злости, ровно написать не получалось. Рассказывая, я думал над тем, с чего начинается подлость, о том, как она взращивается в человеке с юных лет.
Выводя на доске формулы, я ощутил сладковатое зловонье разложения, словно где-то сдохла крыса. Скосил глаза и оцепенел: силуэт химички обрел мультяшность, а в низу живота, где мочевой пузырь, зияла сочащаяся гноем рана.
Тошнота подкатила к горлу, я моргнул, и иллюзия рассеялась.
