— Кабанчик просто не хотел выглядеть стукачом и взял вину на себя, так что нефиг на него залупаться. А кого он выгораживал — подумай.
Заскрипели шестеренки в его голове, напряглись извилины. Стимулируя их, он почесал макушку. Я добавил, закрепляя эффект:
— И еще. Нафига нам усложнять себе жизнь? Я нормальный пацан, ты тоже. Зачем нам воевать? Тебе вообще ни с кем воевать не нужно.
Закончил я менторским тоном, пытаясь его запрограммировать. Хуже не будет. Его судьба — покалечить человека в драке, сесть на три года и покатиться по наклонной.
— Мир не предлагаю. Предлагаю перемирие, — добавил я, и сразу настроение испортилось: вспомнилась алкоголичка, которую я пытался закодировать. Если она бросила пить, то сегодня ей ничего не угрожает, а завтра-послезавтра ее накроет белка, может и сердце остановиться, ведь у нее давно метаболизм на спирте.
— Как там Чума? — спросил я.
— Потихоньку, — ответил Барик. — Тетка у него нашлась, лечит его.
— Хорошо, — кивнул я. — В школу он когда?
— Хрен знает.
Нескоро. У него ребро сломано.
К нам направился Карась, топающий из столовой. Подошел и воскликнул:
— А че вы тут это?
— Пшел отсюда! — шикнул на него Плям и скользнул к нему, сжав кулаки.
Карась отбежал на безопасное расстояние и разинул рот, уподобившись рыбе.
— Надеюсь, мы друг друга поняли, — закончил я и зашагал к выходу.
Еще в прошлом году я боялся гопоту до икоты, мне они казались главным вселенским злом, нынешний я понимал, что куда опаснее благовидные гнилушки типа Райко.
Гопники предсказуемы, с ними можно договориться, они уважают силу. Гнилушки будут в глаза улыбаться и ждать момент, когда повернешься спиной, чтобы ударить исподтишка.
Карась меня дождался и повторил, видимо, тот же вопрос, но другими словами:
— Так что вы там, а?
— Да мы тут, типа, это, — воспроизвел я набор слов, сам не понимая, что они значат.
Зато Карась понял, кивнул:
— А-а-а!
Как я предполагал, вчерашние обиды Карась забыл. Вообще странный типок, дурковатый.
То дружит с нами, то быкует, думая, что так и надо. И память правда, как у рыбки.
— Сань, как думаешь, Кабанов виноват? — спросил его я уже на улице.
— У меня есть собственное мнение! — воспроизвел он фразу, которую я старался впечатать в его микромозг. — Я не знаю. Вот.
— Здорово, что оно есть. Вдвойне здорово, если бы ты понимал, в чем оно заключается. А втройне — если бы к нему прилагалось чувство собственного достоинства.
