Никто не осудит, ведь пять лет вдовствуешь.
Ужас до чего сейчас было жалко великую монархиню. Не знает, бедняжка, какого аспида пригрела на сердце. Ещё и сама, святая простота, содействует его злоядному умыслу. Послушает красавица совета, призадумается про сердечного дружка, а тут как раз посланник к Псишее от Амура.
— Благодарю за доброе участие, ваше величество, — тихо молвила графиня. — А только не нужно мне никого. Ежели бы только вы исполнили давнюю мою просьбу и дозволили удалиться в деревню, я была бы совершенно…
— Ну нет! — Екатерина сердито шлёпнула прекрасную даму веером по руке.
— Я дурству не потатчица! Ещё после мне, сударыня, спасибо скажете!
Митя увидел, как из-под пушистых ресниц Павлины Аникитишны сбегают две хрустальных слезинки, и прослезился сам.
Нет, не было его мочи участвовать в Фаворитовом окаянстве.
Выбежал в вестибюль, где скидывали шубы припозднившиеся гости. По лестнице поднялся на галерею. Там было хорошо, темно. Устал Митридат от света — во всех смыслах сего слова.
Отчего папенька так алкал этого Эдема? Что в нём хорошего? Семилетнего человека, и того не могут оставить в покое.
Залез на широкий подоконник, прижался пылающим лбом к холодному стеклу. Внизу горели факела и разноцветные лампионы, подъезжали и отъезжали кареты, посверкивали оледеневшие иглы чудо-ежа.
Митя спрыгнул на пол, в скорбной задумчивости прошёлся по безлюдной галерее.
Никакая она, оказывается, была не безлюдная.
Из следующей оконной ниши донеслись шорохи, шёпот, частое дыханье.
Кавалер с дамой — тоже забрались на подоконник и возятся, любезничают.
— Ах! — пискнул женский голосок. — Тут кто-то есть!
Зашелестели шелка, на пол спрыгнула барышня в наряде лисички, но только изрядно помятом и истерзанном. Ойкнула, прикрыла лицо руками, побежала прочь. Только Митя всё равно её узнал — из государыниных фрейлин, как бишь её, остзейская фамилия.
Потом на пол слез ухажер, топнул ботфортами, подтянул пояс, обернулся.
Пикин! В мундире, при шпаге — видно, едва сменился с дежурства.
Это уж было чересчур. Что за роковой день!
Митя задрожал всем телом, попятился, но поздно.
— Шишки медовые! — промурлыкал капитан-поручик, протягивая длинную руку. — На ловца и зверь.
Больше ничего говорить не стал, схватил мужичка-лесовичка за кушак, рывком вскинул на подоконник и как дёрнет раму! С улицы дунуло ледяным ветром, снежной трухой."
"— Дяденька Пикин, пустите! — взвизгнул Митридат самым постыдным, щенячьим образом.
