Собкор двигался навстречу окну и жмурился — сквозь пыльные стёкла светило солнце, погода для ноября стояла удивительно ясная и тёплая.
Семь раз отмерь, один раз отрежь, бормотал он себе под нос. Урок, хороший урок на будущее. А то мы всё сплеча да наотмашь. Вот ведь по всем признакам гад и брехун, а поближе посмотреть да в глаза заглянуть — живой человек. Если тебе оказано такое доверие, если тебе дана такая власть, ответственней нужно, без формализма. А то ведь там долго разбираться не станут, раз-два и готово.
Ещё и дети невинные пострадают, как тогда, в «мерседесе». В Содоме и Гоморре тоже, надо думать, были малые дети, которые во взрослых безобразиях не участвовали, а ведь и на них тоже пролил Господь серу и огонь — заодно, до кучи. А кто виноват? Не Бог — Лот. Это он, Божий уполномоченный, должен был подумать о детях и напомнить руководству. Тоже ведь был, можно сказать, собкором. Должность нешуточная. Вот в редакции, перед тем как первый раз в долгосрочку послать, сколько человека проверяли, перепроверяли, инструктировали.
Чтоб понимал: собственный корреспондент — глаза и уши газеты, да не абы какой, а самой главной газеты самой главной страны. И то была всего лишь газета, а тут инстанция куда более возвышенная.
Нельзя заноситься, нельзя отрываться от людей, строго сказал себе Собкор. Приговор отменить, это первым делом. Пускай себе живёт, раз непропащий человек.
На площадке четвёртого этажа расположилась компания бомжей. Двое сидели на подоконнике (на газетном листе бутыль бормотухи, варёные яйца, полуобгрызенный батон), третий уже сомлел — лежал прямо поперёк лестницы, раскинув ноги.
Глаза закрыты, изо рта свисает нитка слюны, к небритой щетине пристала яичная скорлупа.
Какой он к чёрту буржуй, подумал Собкор про магистра-президента. Офис без евроремонта, лифт не работает, в подъезде вон бомжи киряют.
— Да здравствуют демократические реформы? — сказал он вслух и подмигнул бедолагам. — Так что ли, мужики?
Лежачий на его слова никак не откликнулся.
Один из сидящих, с рыжеватыми волосами и, если помыть, ещё совсем молодой, сказал с набитым ртом:
— Чего ты, чего. Сейчас докушаем и пойдём. Кому мы мешаем?
Другой просто шмыгнул распухшим утиным носом, подвинул батон к себе поближе.
Эх, несчастные люмпены. Щепки, отлетевшие от топоров рыночных лесорубов.
— Да мне-то что. Хоть живите тут, — махнул рукой Собкор.
Надо бы порасспросит, как до такой жизни дошли.
