— Данила злорадно хмыкнул, а Митя подумал, что тут уж, верно, не обошлось без участия некоего камер-секретаря. — Приказано ему и потомству оставаться Фон-Дорнами. А многочисленные дядины бастарды, рождённые от крепостных девок, обходятся без «фона», их пишут просто «Дорнами».
Графиня рассмеялась — рассказ её позабавил.
— Располагайтесь удобней, Данила Ларионович. Вытяните ноги к огню. Не угодно ли шоколаду или грогу? Мы с Митюней стольким вам обязаны! Право, кажется, что я вас знаю много лет. Сразу видно человека бывалого, много повидавшего.
Расскажите о себе. Одно я из главных наслаждений жизни — в зимний вечер у камина послушать искусного и умного рассказчика.
— Вы в самом деле так полагаете? — Данила приятнейше улыбнулся. — Странное суждение из уст молодой и прекрасной особы. Обычно в ваши лета и с вашей внешностью предпочитают иные наслаждения.
Видно было, что комплимент графине приятен.
— Значит, я отлична от других, — молвила она, заправляя в точёную ноздрю щепотку душистого майнлибера из золотой табакерки.
— Не угодно ли прочистить нос?
— Признателен за угощение, но ни грогу, ни табаку не употребляю. Я решил ограничить себя в привычках, которые ослабляют волю или ведут к изнеженности. Впрочем, — спохватился Фондорин, — эти добровольные ограничения я наложил на себя в зрелые годы. В молодости же чрезмерная воздержанность вредна, ибо может привести к высушиванию души.
Павлина улыбнулась и мелодично чихнула в шёлковый платочек.
— Отменного вам здоровья, Павлина Аникитишна.
Вытерев слёзы, она кивнула:
— Благодарю, любезный друг. Так расскажите же, отчего вам вздумалось сделаться лесным жителем? Признаюсь, мне и самой не раз хотелось бежать от суеты света в девственные леса, жить там простой, немудрствующей жизнью.
— Это вы, Павлина Аникитишна, начитались господина Бернардена де Сен-Пьера. — Данила вздохнул. — Опаснейший род чтения, отнявший у меня брата, юношу чувствительного и прекрасного душой. Он пустился в Новый Свет на поиски рая природной простоты, да так и сгинул.
Нет, графиня, отшельником я оказался по иной причине. — Он помолчал, испытующе глядя на собеседницу, словно решал, говорить ли дальше, и, кажется, прочёл-таки в её глазах нечто, располагающее к откровенности. — Если желаете, расскажу, хотя должен предупредить, что история печальна.
— Душевно вас прошу! — воскликнула она, прижимая руки к груди. — Мне это очень интересно! А что до жизненной печальности, то вряд ли кто поймёт вас лучше, нежели я.
