Прошлые грехи известны самому отшельнику да Господу Богу, теперь никто другой не узнает о них до самой его смерти.
Глава двенадцатая
НЕСЧАСТЬЯ ДОБРОДЕТЕЛИ
— …А когда именно каждого из нас ожидает смерть, известно одному лишь Богу, проще же говоря — никому, ибо Бог и есть Никто. — Данила Фондорин остановился посреди тропы и испытующе посмотрел на своего маленького спутника. — Я вижу, мой юный друг, вас не покоробило моё утверждение о Боге как о Ником, то есть Небытии, Пустоте? Это делает честь открытости вашего рассудка.
Преосвященный Амвросий, викарий новгородский, который иногда посещает меня в моей хижине, хоть и просвещённый муж, но от таких слов взвился бы до потолка, да ещё, пожалуй, лишил бы меня славы угодника, которой я ему же, Амвросию, и обязан.
— Сударь, светает, — жалобно сказал Митя, ибо Данила, увлечённый собственными умствованиями, останавливался уже не в первый и не во второй раз. — Опоздаем! И потом, я просил не говорить мне «вы» — я пока не ощущаю себя достаточно созревшим для подобного обращения.
— Хорошо, Дмитрий, не буду. Так что ты думаешь о Боге? Веришь в Него?
— Конечно, верю. Пойдёмте, а?
— И я верил. Ведь что такое вера?
— Что? — обречённо спросил Митя, уже зная, что Фондорин не тронется с места, пока не выскажет мысль до конца.
— Вера происходит либо от полной уверенности, то есть абсолютного знания, либо от полного отсутствия уверенности, сиречь абсолютного незнания. Все известные мне люди веруют от неуверенности, иначе говоря, верят церкви на слово.
Я же от полного незнания отошёл, а всеохватного знания ещё не достиг, и потому веровать не могу. Полностью же я познал лишь силу Разума, вот он ныне и есть мой Бог.
— Господин Фондорин, миленький, нужно спешить!
Они покинули лесную поляну и двинулись по направлению к Московскому тракту затемно. Оружия у лекаря не было никакого, если не считать длинного, в добрую сажень, посоха, которым он при каждом шаге решительно стукал по земле. Всю дорогу Данила говорил без умолку — видно, за ночь опять соскучился по слушателю.
Митя сначала прихрамывал, но потом почти перестал — нога размялась, расходилась.
— Не тревожься, Дмитрий, мы уже пришли.
Старик шагнул с тропы в снег, раздвинул кусты. За ними открылась дорога, смутно различимая в серых сумерках.
— Отсюда мы и услышим, и увидим, как они едут.
— Но почему вы взяли, что Павлину Аникитишну повезут именно в эту сторону?
— Ты же сам сказал, что вас догоняли.
