Вокруг печи бурели картофельные ветки, зеленела капуста и морковная ботва. Неподалёку белел шестью добротными венцами свежий сруб. На углах сидели двое, старик и подросток. Старик зарубал угол, а мальчик ему поддерживал на ваге и перекатывал, когда и куда надо, бревно. Старик то бранился на своего напарника, то похваливал его, посмеивался.
– Клинушек, клинушек подбей, – подсказывал старый малому. – Во-от! Во-от! Клин плотнику товарищ! Без клиньев и кафтана не сошьёшь. Так-то, Пятрович! Живей, Пятрович! Эх, хорош у меня напарник! – И старик улыбался беззубым ртом.
Петровичу было лет двенадцать, голенастый, как молодой скворец, вихрастый, нестриженый. Отец, видать, на фронте. Если живой, то ещё ладно, дождётся вихрастая голова папкиных рук. А если уже лежит за божницей казённая бумажка: ваш муж такой-то, там-то, тогда-то…
Кондратий Герасимович поздоровался с плотниками и сказал Трофиму:
– Присматривайся, запоминай, скоро и мы с тобой к дому приступим. Во, гляди, как ловко Пятрович управляется!
Старик проворно спрыгнул с угла, подошёл, поздоровался.
Развязал свой кисет, отмахнувшись от нелюбинского угощения, сказал:
– Вот слухай, что скажу. Дочкá твоя в Нивках жила. Зиму там пробыла. Потом её в детский дом забрали. В Смоленск.
– Откуда знаешь?
– Знаю. Я, брат, то знаю, что тебе и сестра твоя не расскажет. Хрипа-то молчит. Молчит? – Старик так и метнул на Нелюбина свой быстрый взгляд, словно топор в сырое бревно всадил. – Ну вот. А ты её и не пытай. Ей молчать надо.
Мы тут оккупацию переживали, натерпелись всякого. А Хрипа при немцах служила. При ихней кухне. Девок-то надо было чем-то кормить. Так что искать тебе дочкý надо в области. Там.
Блохи в сестриной земляке, казалось, отъелись до невероятных размеров и накинулись на гостей с таким остервенением, что будто только их и ждали. Нет, подумал Нелюбин, отвыкший уже от такого соседства, пойдём-ка мы на свежий воздух, на чистый простор. Уж больно, ёктыть, у сестры запущено по хозяйству. И увёл сонного Трофима в повозку.
– Вот так и живём, – развела утром руками Агриппина Михайловна.
Они посмотрели друг дружке в глаза. Сестра отвела взгляд и сказала:
– Ты, Кондрат, меня не осуждай. Мы тут, под немцем, такого натерпелись. Я думала только о том, как девок сохранить. А о своём… От бабы, так говорят, не убудет. Вася вернётся, буду ему ноги целовать.
В дорогу она их хорошенько накормила молоком и свежей картошкой в мундирах. Картошки у них было вволю.
