Однако именно в такой среде ему предполагалось «пробить лбом стену» и донести скорбные мысли до широких масс. Причем сделать это с первого захода. С первой попытки. Ибо второго шанса ему никто не даст.
И вот он шел к трибуне.
Почти как на эшафот.
Шаг.
Другой.
Третий.
А на лице максимальное спокойствие и невозмутимость. Такое, словно бы он и не собирался сейчас устраивать грандиозный переполох в этом засранном курятнике.
Вскользь встретился взглядом с Троцким.
Тот был излишне сосредоточен. Видимо предвкушал.
Он ждал хода Фрунзе. Потому что без конкретики всякая дискуссия о состоянии армии пуста. Вот и тут. Мало ли что Михаилу Васильевичу не нравится. Нет, конечно, было бы славно, если бы нарком так подставился и ограничился общими фразами. Это можно было бы использовать против него. В том числе и для снятия. Но на такой подарок он не рассчитывал. И ждал удара. Вон – карандаш наготове. И весь собран, как кот перед прыжком на колбасу. Так что Фрунзе позволил себе улыбнуться. Троцкому. Максимально благожелательно.
Вызвав у того полное недоумение на лице.
И вот – трибуна.
Михаил Васильевич положил на нее картонную папку с завязками. Открыл ее. Налил себе воды в стакан из графина. Сделал небольшой глоток. И начал…
Мерно.
Спокойно.
Мрачно.
Надвигаясь с неотвратимостью парового катка. Не пропуская ничего важного. Благо, что развал, бардак и «колхоз» наблюдался буквально повсюду и особенных усилий для жесткой критики предпринимать не требовалось."
"Когда Михаил Васильевич готовился к выступлению, то вспомнил об акте приема наркомата обороны Тимошенко в 1940 году[8].
Дословно он его, конечно, не помнил. Но его структура в памяти отложилась, ибо изучил обновленный Фрунзе этот акт в свое время вдоль и поперек, причем неоднократно. И не просто прочел, но и проверял, найдя факт изрядно смягчения формулировок в акте по сравнению с реальным положением дел.
Вот на структуру этого акта он и опирался в своем докладе. А чтобы его выступление не показалось скучным и пресным, он обильно «насыпал» в него риторические приемы, характерные для Михаила Делягина.
С его страстью акцентуации на наиболее сложных, больных и трудных моментах, пропуская благодатные вещи. Из-за чего, не сказав ни слова лжи, он умудрялся нередко вызвать чуть ли не панические настроения среди слушателей. Особенно не подготовленных.
И по делу.
Ибо блаженное состояние духа может до цугундера довести. А так – раз и взбодрились. Зашевелились. Начали что-то делать.
Так и тут.
