— Впрочем, — маркграф отпил из кубка и поднял голову, — я способен проявить терпимость, когда дело касается профессионализма. Я, мягко говоря, недолюбливаю эльфов и полукровок. Но терплю Фиахру де Мерсо, на четверть эльфийку, более того — жалую ей высокую должность, поскольку она превосходный профессионал. И если я сейчас превозмогаю неприязнь и беседую с тобой, то лишь потому, что хотел бы считать тебя профессионалом. Хоть ты и молокосос... Деянира! Херцелойда! Довольно стучать! Вон отсюда! Обе!
Последние слова маркграфа прозвучали подобно лосиному рёву.
Женщина и девочка вздрогнули от этого звука. Они поспешно поднялись и торопливо покинули покои, бросив и станок, и недотканное полотно с узором в виде рыбьей чешуи.
Луитпольд Линденброг проводил обеих взглядом, храня молчание, пока они не скрылись за дверью. Геральту стало ясно, что маркграфу мешало не стучание станка, а их присутствие. Очевидно, он не хотел говорить при них.
— Вверенная моей опеке девица, — заговорил он, наконец, снова отпив из кубка, — внезапно скончалась.
А после смерти, после погребения, обратилась в стрыгу. В дьявольское чудище, которое по ночам вылезает из могилы, убивает людей и сеет ужас по всей округе. Комендантша де Мерсо получила приказ посвятить тебя в подробности, так что тебе они, несомненно, известны. Подтверди.
— Подтверждаю.
— Тогда добавлю кое-что ещё. Видишь ли, ведьмак, вести здесь разносятся быстро, особенно когда им помогают. А один священник со Стеклянной Горы очень даже помогал. Хвастался направо и налево, что в некоем городке силой пламенных молитв снял страшное проклятие с бургомистра и его семьи.
Когда это дошло до моих ушей, а стрыга к тому времени уже загрызла дюжину людей, я послал Фиахру привести этого священника. И вот стоит он передо мной, точь-в-точь как ты сейчас. Только у него поджилки тряслись, жалко было смотреть, а у тебя, замечаю, нет. Видать, тоже из-за отсутствия воображения."
"— Но вернёмся к делу. Говорю священнику суть: есть стрыга, надо расколдовать. Описал ему, как тварь выглядит и чем промышляет.
А он, гляжу, побледнел, что твоя простыня. Чую неладное, но спрашиваю вежливо, очень вежливо: уверен ли он, что там, на Стеклянной Горе, именно его молитвы сняли проклятие? И готов ли повторить свой подвиг с нашей упырицей? А он глаза в пол, бормочет что-то. Прижатый к стенке, кивает: дескать, готов, но сперва должен помолиться богам в одиночестве целую ночь. Милостиво соглашаюсь, но, не будучи дураком, велю тайно выставить стражу.
