И ревниво.
– Пойду, – он коснулся губами волос. – Если отпустишь.
Отпустит. Катарина уже научилась и отпускать, и ждать. Вечерами, когда солнце стремительно несется к водам и те вспыхивают всеми оттенками пламени. Научилась слушать ветер. И чувствовать приближение бурь.
Не бояться. Проверять, закрыты ли ставни. Разожжены ли камины. Горит ли пламя в сигнальной башне. Кормить его смесью трав, что рождала светлый, белый почти дым, который так хорошо виден на закате.
– Куда?
– К дальним скалам, – Кайден не удержался и потянул губами прядку волос.
– Рыбаки говорили, что в последние годы там неспокойно. Пойду проверю… и змей со мной.
– Сбежал?
Здесь много островов. И гор.
И старых замков, что были поставлены в незапамятные времена, а после заброшены. И так, заброшенные, одинокие, они коротали свой век, постепенно приходя в запустение. И быть может, когда-то у ветров выйдет разрушить скрепленные старой кровью стены, и тогда люди растащат камни, а память… память уйдет и того раньше.
Но пока замки жили. И два из них нашли себе хозяев.
– Кто ж его отпустит, – Кайден набросил на голову Катарины капюшон. – Особенно теперь. Он, конечно, волнуется…
Катарина фыркнула.
Сказано так, будто Кайден ничуть не волнуется.
– Опасается, как бы натура свое не взяла…
– Не возьмет. Рядом с Джио он другой. И на змея не похож. Это потому, что ее огня хватает на двоих. Как и его благоразумия, – Катарина закрыла глаза, наслаждаясь последними минутами покоя. Скоро скрипнет старая дверь, впуская экономку, у которой наверняка найдется дюжина вопросов, не терпящих отлагательства.
В мыловарни заглянуть надо.
А к полудню овец пригнать должны на стрижку. И пусть тут уж экономка станет возражать, мол, негоже хозяйке студеным днем из замка выходить, особенно в нынешнем-то положении.
Или остаться в мастерской?
Вчера в голову пришла удивительная по простоте своей мысль. И если пока работать в полную силу Катарина опасается, то сделать пару набросков ей никто не помешает.
Она улыбнулась.
– Ты красивая.
– Я старая.
– Мир тоже старый, но все равно красивый.
– Мир – это другое… вот… лет через пять или десять…
– И через двадцать, и через тридцать, – Кайден обнял ее крепко и осторожно. – Возможно, через сорок или пятьдесят, когда я сам стану старым и хромым, буду ворчать, как Дуглас.
– Он не ворчит, а наставляет.
– Вот пусть сына моего и наставляет, а я уже взрослый, – его ладонь легла на живот Катарины.
