Лютиковы слезы делают из тех лютиков, которые прорастают на могилах, чтобы в полночь раскрыть желтоватые лепестки и наполниться лунным светом. И уж он, смешанный с росой, становится ядовит. Его собирают осторожно, ибо одного прикосновения хватит, чтобы душа отравилась, а там и тело заболеет, ослабеет, истает, сил лишившись.
И хранят их в темном стекле. И берегут, ведь день ото дня, год от года яд становится лишь крепче.
А если… ведь не обязательно самой уходить. Капля в кубок с вином, и Джон заболеет. Не сразу, нет, лютиковы слезы коварны.
Он просто сделается мрачен, и все спишут эту мрачность на похмелье. А там еще одна капля… и еще… трех хватит. Или четырех?
Для сестры тоже останется.
Она сама виновата. Она не пощадит Катарину, что бы ни говорила теперь. Она дождется своего часа, чтобы отомстить за обиду, нанесенную мужем, будто это Катарина виновата.
Ярость исказила черты. И вдруг показалось, что в волосах вспыхивают золотые искры камней. Нет. Катарина отступила от зеркала. Не станет она никого убивать.
"
"Или все-таки… она имеет право себя защитить. И когда Джона не станет… она ведь была коронована и в отсутствие иных наследников может предъявить права на престол. Ее поддержат. Найдутся те, кому Катарина будет выгодна в роли королевы. А она позволит верить, что все еще слаба, что ею можно управлять, что…
Камни горели ярко.
Катарина почти чувствовала их. Подними руку – и коснешься, столь гладких, раздражающе близких. И подняла. И убрала.
Это не она. Не ее голос. Не ее мысли. Вот только они не уходят.
Разве не обидно ей? Всю жизнь отдать на чужие игры? Неужели не хочется сыграть самой? Отплатить болью за боль, страхом за страх? Хочется. Она ведь живая. Но не станет. И вовсе не потому, что Катарина готова прощать, нет. Она просто боится. Чего?
Она помнит тело в пруду. Улыбку на губах. И руки, что прикрывали развороченное чрево, в котором пряталось чудовище. Она понимает, что как сосуд больше не годна, а потому знает, какую цену тварь попросит за помощь. И нет. У Катарины нет пока детей, но и обещаний давать она не станет.
Она помнит те страшные сказки, когда данное слово оборачивалось бедой.
Дура? Быть может.
Она вернула флакон в тайник. Сколько у нее дней? Сколько ни есть, а все ее. И, отвернувшись от зеркала, которое теперь отражало Катарину, но взбудораженную, с растертыми докрасна щеками, со всеми морщинами и близкою ее старостью, вышла из комнаты.
Кивнула стражнику, который возник будто бы из ниоткуда, и велела:
– Сопроводи меня.
