Может, уже появились? Может, прячутся под слоем пудры, которой вдруг показалось слишком много, и Катарина потянулась за полотенцем. Она терла лицо до красноты, до боли, а отбросив полотенце, все-таки расплакалась. И отражение стало еще более уродливым.
Да кому она нужна?
Джону? Смешно. Права Маргарет. Во всем права. Джон видит не Катарину нынешнюю, но ту девочку, которую когда-то не смог получить, которой почти признался в любви… а если бы признался? Если бы предложил бежать? Да хоть на край мира… но нет, не предложил бы.
Он выбрал корону. И выберет вновь.
А в Катарине весьма скоро разочаруется. И тогда… так стоит ли оно мучений? Катарина смахнула слезы. Сделала вдох. И выдох. И улыбнулась себе, пусть улыбка и была вымученной. Да, пожалуй, так будет правильнее всего. И давно надо было…
Этот флакон, стесняясь и отводя взгляд, протянул палач.
Темное стекло. Узкое горлышко, залитое воском. И тонкий запах паленого мяса, что привязался то ли к воску, то ли к стеклу.
Запах исходил от палача.
– Выпейте, – сказал он шепотом. – Когда… объявят… оно-то… полегче станет.
И Катарина обрадовалась.
– Оно-то, конечно, грех, но… – он развел огромными ручищами, не способный найти слов.
– Что это? – Катарина спрятала флакон в юбках, а потом уж спросила.
– Лютиковы слезы. Теща моя-то знатная ведьма… сама дала… сказала, мол, отнеси, а с нею спорить, – он вновь вздохнул и махнул, сетуя, что связала его жизнь с ведьмой. – Коль три капли, то приспокоитесь.
И боли не будет. Когда больше…
Он замолчал, не смея произнести то, что свяжет его со смертью, пусть и добровольной. А Катарина, сняв перстень, протянула ему:
– Передайте вашей теще мою благодарность.
Тот пузырек и вправду ее успокаивал. Призраком выбора, шансом избавиться от боли. И порой ей хотелось просто взять и… она доставала его из тайника, любовалась неровностями стекла, грела в ладонях.
Лютиковы слезы – мягкий яд.
И смерть от него похожа на сон, тот, который никогда не заканчивается.
И пусть он не пригодился тогда, но Катарина, повинуясь порыву, забрала флакон, чтобы спрятать в новых своих покоях. Надо же, не зря. Она смахнула пыль со стекла. Коснулась потемневшего воска.
Лютиковы слезы… она читала про них. Потом уже, когда призрак смерти отступил, когда стало любопытно и появилась убежденность, что палач солгал.
– Не сегодня, – Катарина прижала флакон к щеке, согревая теплом.
