– Джон был очень зол… очень-очень зол… надеюсь, ты понимаешь, что злить его не следует?
Сиддард открыл дверь рывком и рукой махнул, предлагая войти. А когда Катарина вошла, шепнул в спину:
– От тебя воняет.
И это было правдой.
Глава 41
Когда-то давно, на заре мира, Мертвая река вовсе не была мертва. И, рождаясь меж корнями великого Ясеня, что ветвями своими подпирал небосвод, она пробиралась ниже, к миру сущему. Она несла свои воды сквозь холмы и к людям, питая все реки и речушки. И были воды их сладки да целебны.
Давно это было.
…Кто-то пел… Красиво пел, почти колыбельную, почти ту, которую пела матушка даже тогда, когда Кайден вырос и перестал помещаться в резной колыбели. Когда он хмурился. И злился.
Он ведь почти мужчина… дурак… был и остался… но песня вилась, все-таки другая, протяжная, на древнем языке, который, верно, понимали лишь драконы.
Но красиво.
Только у мамы все одно лучше выходило. И колыбель она качала мягче… колыбель? Ладонь коснулась деревянного края. И с другой стороны тоже.
И это было странно, ведь Кайден понимал, что он слишком велик для колыбели.
Он вырос. Давно.
И дом покинул, и даже привык к новому. Сумел отыскать свое место. Свое дело. Свою женщину. Голос стих. А лица коснулась влажная тряпка. Вода потекла по иссохшим губам, но сил, чтобы раскрыть их, не осталось.
– Ты решил умереть? – спросили его.
И Кайден рывком разлепил эти губы. Он пил воду, которая была горька, словно женские слезы. И глотал, глотал, не способный напиться. А она все текла, по губам, по щекам, по лицу.
Лежать становилось мокро, а вода наполняла его колыбель или куда его там засунули. И когда дальше пить стало невозможно, Кайден открыл глаза.
– Я жив, – сказал он.
А старуха склонила голову, будто не поверила.
– Я жив.
Он вцепился в края лодки – все-таки не колыбель, что уже хорошо, – и попытался сесть.
– Еще рано.
– Нет.
– Рано, – ледяные руки уперлись в грудь. – Лежи. И спи, а я спою.
И она вновь запела.
– О чем эта песня?
– А ты не понимаешь? – глаза старухи были подобны лунам, лица ее белого, словно лепестки лилий, не коснулись морщины, губы ее казались синими, ледяными, а волосы, спускаясь по плечам, уходили в воду, чтобы стать водой.
– Нет.
– О любви. И о ненависти. О жизни. О смерти. О чем придется, – она умела улыбаться, и от этой улыбки кровь застывала в жилах, а заодно наваливалась усталость.
Старуха же, зачерпнув тяжелую воду, полила ее тонкой струйкой на тело. И Кайден понял, что обнажен. И испытал стыд.
