И наградит… да… тварей стало меньше, но они сильны. А его величество еще нуждается в поддержке народа… суеверное быдло…
Пальцы на руке сжимались все сильнее, а Сиддард с мучительной надеждой вглядывался в лицо Катарины, выискивая в нем признаки страха. Или паники?
Катарина позволила себе склонить голову. Самую малость. И взглядом одарила равнодушным, который взбесил.
– И ты будешь стоять за троном, глядя, как твой ублюдочный любовник принимает из рук короля награду, а потом и со свадьбой поздравишь.
– Вне всяких сомнений, – она сумела произнести это правильно, с ледяным спокойствием, с притворным равнодушием.
– Значит, все-таки не так хорош, – Сиддард разжал руку. – Или ты тварь. Всегда ею была… и что он в тебе нашел?
– Мне самой интересно, – честно сказала Катарина.
…Лондиниум начинался с деревень. Их становилось больше, они разрастались, соединяясь берегами, сливаясь грязными убогими домишками, связываясь дощатыми настилами. То тут, то там появлялись мастерские, сперва одиночные, но постепенно число их росло.
Запахло сперва хлебом и скотом, после и людьми, что суетились, заполняя узкие улочки. Добавилась вонь тухнущих кож и красок, выгребных ям, скотомогильников, которые устраивали тут же, засыпая старой землей.
Люди кланялись. И расходились.
Вот мелькнули слева остатки древней стены, некогда опоясывавшей город. Справа показалось полотнище реки, которая только-только зацветала под жарким солнцем, но смрад от берегов ее уже поднимался невыносимый. И Сиддард поспешно вытащил пропитанный розовым маслом платок.
Катарине предлагать не стал.
А она не стала просить. Так и ехали.
Пригород.
И ворота, оставшиеся с древних времен. Смысла в них особо не было – город внутренний давно уже обзавелся многими иными путями, соединявшими его с городом внешним, – но ворота стояли. И стража при них.
Появилось желание закричать, потребовать защиты…
Гудели колокола.
И храмы тянулись к небесам, спеша донести молитву. Дома становились выше, а публика – чище, и Катарина с вялым удивлением разглядывала этих людей, а они – ее, грязную и некрасивую.
Кто-то тыкал пальцем, кто-то свистел, уличные мальчишки попытались и грязью швырнуть, верно, приняв Катарину за преступницу, но были остановлены.
Сиддард знал свое дело. И границы дозволенного чувствовал лучше, чем кто бы то ни было.
Он же помог Катарине спуститься, когда они все же остановились на заднем дворе. И проделал сие с безукоризненной вежливостью. А Катарина поблагодарила. Столь же вежливо.
