И натянут тетивы на луках сестры. И не останется никого, ни старого, ни малого, кто решит остаться… а рог вновь запоет, поторапливая.
И когда первое окно разлетится стеклянными искрами, за спиной Кайдена встанут те, кого он считал уже чужими. И чья-то рука ляжет на плечо, а голос отца промолвит:
– Ты все-таки нашел свой подвиг.
А Кайден, вместо того чтобы ответить, рассмеется, давая волю клинкам, ибо туман, белый, как молоко Предвечной коровы, уже проберется в дом. И следом за ним по сотворенной тропе шагнут те, кого Кайден знал людьми.
Они будут походить на людей.
Вот улыбается счастливо Али ин-Исул, раскручивая над головой массивную цепь, усыпанную шипами, и та, касаясь стен, оставит на них кровоточащие белой взвесью следы.
Вот отпустит тетиву сын его и оскалится, и кожа треснет на лице, выпуская темную шкуру твари, и она, потянувшись с немалым наслаждением, выберется из человеческой шкуры. Но лишь затем, чтобы упасть под ударом клинка.
У фоморов темная кровь. И тягучая.
Она пахнет болотом и смертью, но думать о том некогда, ибо тварей много.
Откуда столько взялось? Думать некогда.
Дом дрожит. И стекла рассыпались прахом. Стены плывут, перерождаясь.
И нет больше дома. Нет больше сада.
Есть берег, усыпанный лодками, что осенний пруд листвой. Есть черная трава, которая пытается вцепиться в сапоги мертвецов, уговорить их прилечь, вернуться в рыхлую жирную землю. Есть холм и полуразрушенные стены древней крепости, спустя столетия очнувшейся ото сна. Она оживает, выбираясь из забытого прошлого, ибо мир стоит над временем.
И камень обретает прочность, а за ним, укрытый и еще не опороченный рождением твари, бьется родник.
И смеется та, что проснулась, но, на счастье, еще не вошла в полную силу. Смех ее отзывается болью в голове. И встает на колени дочь Айора, падает, зажимая уши руками, сестра. И хрипят братья, захлебываясь собственной кровью.
Лишь отец держится на ногах, крепко сжимая древний молот.
– Отступите…"
"Этот голос отдается в стенах, этот голос требует смириться. Подчиниться.
Опуститься на колени и просить милости, ибо тогда будет дана она. Ведь та, чье имя забыто, не станет брать чужие души. Ей нужно лишь обещанное.
– Нет, – Кайден крутанул клинки, заставляя воздух петь, и где-то рядом загудело пламя, и стало жарко, так жарко, что древние стены раскалились, как камни в горне Гоибниу.
Запахло дымом. Но голос стих.
– И это все, на что ты способна? – смех богини пытается прорваться сквозь голос металла, и дети ее наступают. Снова.
