Гости же вскочили и обнажили мечи, а люди… люди подчинились вдруг воле их, будто и не было кровных уз, что связывали их с племенем детей Дану.
Лепестки на ощупь казались сухими и совершенно лишенными жизни.
– Тогда-то и зарыдал камень Фаль, ибо один за другим, словно стебли сухой осоки, падали те, в ком текла королевская кровь, а тела их становились пищей для тварей. Сыновья же Миля воздели над головой руки и призвали воду. Но та вода не была живой водой ручьев или соленой кровью моря. Эта была мертвая вода, отравленная многими душами, которых пожирали твари фоморов, и послушная лишь им.
И понял тогда Последний из рода Королей, что не выиграть ему этой битвы, ибо с водой поднимались новые и новые сыновья Миля. И казалось, что несть им числа. Тогда поднял он очи к небесам и взмолился той, которую всегда почитал, умоляя спасти последних из детей своих, укрыть их незримым пологом. А чтобы исполнить клятву, взял он меч Нуаду и пронзил свое сердце.
Красиво, наверное. Во всяком случае, героично.
– Столь велики были гнев и отчаяние его, что вновь вырвались на свободу запертые слова, пусть и не были произнесены они, но все одно прозвучали, разделяя миры. Твари остались в мире яви, а дети Дану ушли в иной, который некоторые называют миром тени, хотя это и не совсем верно.
– А болотники?
– Порождения фоморов, демонов иного мира, сожравших в своем все живое и мучимых голодом, который невозможно утолить. К счастью, мир, многажды разделенный, стал недоступен им.
В нем, пусть и магическом, но излишне тварном, плотном, сложно оставаться как богам, так и фоморам. Им нужно вместилище, но их присутствие разрушает это вместилище.
– А… дети Дану?
– Они иногда возвращаются.
– Чтобы найти дурочку, которая поверит в сказку о большой любви и спустится в мир теней. Она и вправду будет любить, согревая их этой любовью и своей душой. Только надолго ее не хватит, – сказала Джио, и эти слова заставили Катарину очнуться.
Своевременное предупреждение.
– В твоих словах есть правда, – согласился Кайден. – Моя мать ушла за моим отцом. И он берег ее, как берегут редкостный цветок, ибо любовь ее позволяла ощутить себя живым. Там, внизу, все немного иначе. Я и сам не понимал этого, пока мне не позволено было подняться. Когда моя мать ушла, отец отослал меня. Он оставил людям богатые дары, чтобы приняли меня. Он… таким, как он, сложно оставаться здесь надолго, так же как и людям невыносимо быть в мире нижнем.
