– Господи, – поспешно подъехав к пристани, дородный посадник спешился, бросив поводья коня кому-то из стражи. Перекрестился на воздвигнутую в честь давней победы над шведами по-новгородски лаконичную каменную церковь Святого Георгия Победоносца:
– Неужто сам князь великий явится? И принесет же нелегкая…
При сих неосторожных словах Дмитрий Федорович покосился на старшего дьяка Онуфрия и на всякий случай нацепил на лицо улыбку:
– Радость! Радость-то какая! Сам князь.
Дьяк – вислоносый, длинный, с черной – лопатою – бородой, глядя на повернувшие к пристани ладьи, поправил скуфейку:
– Василий Есифович, боярин, грил как-то, что князя к себе погостить звал.
Вот, видать, и дождалси.
– Василий Есифович? Князя? – посадник наморщил лоб. – Ах да, да, помнится, он как-то хвастал, а я-то, дурень, думал – приврал боярин! Ан, выходит, что ж, не приврал? За ним-то послали?
– Да вон он, едет уже.
Онуфрий махнул рукой в сторону пятиглавого собора Святого Климента, из-за которого как раз и показались несущиеся во весь опор всадники во главе с лихо сидевшим в седле молодцем в темно-голубом бархатном камзоле – вамсе, – какие обычно носили рыцари, и высоких – выше колен – сапогах желтой кожи.
– Разойдись, разойдись! – орали на скаку всадники.
Толпившийся у церкви народ торопливо освобождал дорогу.
– Здорово, Димитрий Федорович! Как живешь-можешь? Говорят, сам князь к нам?"
"Спешившись, боярин вежливо приподнял над головою украшенный павлиньим пером берет.
Молодой, едва разменявший третий десяток, Василий Есифович выглядел, как какой-нибудь паладин с тех дивных цветных картинок, что продавали коробейники по всем городам и весям. Картинки эти печатали сначала в Аугсбурге и прочих немецких городах, а в последнее время – и в Новгороде, и во Пскове, да вот и тут, в Ладоге, Василий Есифович намеревался завести типографию, за тем уж и выписал мастеров. Картинки эти сам великий князь называл смешно и непонятно – «комиксы», зело их любил и, рассматривая, от души смеялся.
И это – сам князь! Что уж говорить обо всех прочих.
– А ведь точно – князь! – боярин приставил к глазу новомодную штуку, что увеличивала, приближала виды. Называлась та штука подзорной трубою и была заказана боярином во фряжском граде Милане за сотню тамошних золотых монет – флоринов. Примерно столько же стоили две молодые рабыни.
