Вражинам московским – ужо! Чай, рати-то московские помнишь? Как они тут все грабили, жгли, едва ведь тогда упаслися.
– Ой, подруженька! А ведь верно ты говоришь! Где там человече-то?
Глянули бабы по сторонам, да никого и не увидали – мужичонка на сивой кляче дальше поехал себе болезных выискивать, недовольных подзуживать. За то уплачено было. Серебром звонким. Золотом.
С утра полило дождичком, а уже к полудню задул ветерок, разогнал облака-тучи, высветил небо синее солнышком радостным, ярким, умытым. Птицы вокруг запели, на плесе рыба в прозрачной воде заиграла, затрепетали на ветру стяги шелковые, златом-серебром шитые, с ликом новгородской Святой Софии.
Струги великого князя Руси, вальяжно отчалив от берега, не спеша, один за другим, выстроились в линию да поплыли вниз по Сити-реке. Там по Мологе до Волги, по Шоше, по Тверце – да через волок – до Мсты-реки, а там и Ильмень-озеро да Седой Волхов – Господин Великий Новгород. Возвращался князь великий домой, с мором страшным, с чумой – черною смертию – справившись.
Где пожег все, где установил сторожу строжайшую – так, чтоб мору-чуме не пройти. Вроде бы, слава Господу, справились, можно и домой. Радовались тому ратники, со стругов на берега поглядывая, на сосны величественные, на ели, на дубки трехохватные, на клены да липы, на ивы да вербы, ракиты. На луга заливные, зеленые, с ромашками белыми, с розовым клевером, с желтыми мохнатыми солнышками – одуванчиками.
Последним княжеский струг отчалил – самый быстрый, легко всех догнать мог.
– Эх, – стоя на причале, прощался-горевал Арсений. – Может, я все ж, Федор-друже, в Новгород с вами уйду?
Федор – самого князя великого дьяк старший! – до просьбы Сенькиной снизошел:
– Да пойми ты, дурень, – нельзя так. По закону надобно, чтоб хозяин твой сам тебя отпустил, иначе будешь беглым считаться – а за это наказанье строгое есть.
– Да не отпустит меня дядько Кузьма… сгнобит, прибьет насмерть.
– Ну, насмерть-то не прибьет, закону такого нету! Я старосте сказал, чтоб за хозяином твоим приглядел.
Старший дьяк прикрыл серые очи, бородку темно-русую задумчиво потрепал – видать, вспомнил что-то, улыбнулся грустно, невесело:
– Я и сам когда-то на Белоозере у хозяина бедствовал. И ничего, в люди выбился!
– Так сперва, верно, сбежал? – хитро прищурился отрок. – Так ведь, друже Федор?
Дьяк недовольно потупился:
– Ну… пусть так. Но тогда времена другие были!
– Для сирых да нищих всегда плохие времена. Так не возьмете?
– Я сказал уже.
