– Да, может, там не мор?
– Мор! То доподлинно князю известно.
Строго следили воины. Не пропускали. А кто из деревни выбраться хотел – тот стрелу грудью ловил, так что вскорости выбегать и перестали.
– Сожгут, говорят, деревню-то вои, – негромко произнес проезжавший мимо, по шляху, мужик верхом на сивой кобыле. Не из богатых, видать, мужик – неприметный, росточка низенького, с рыжеватою бороденкой. Лицо обычное, простоватое, однако глаза – туда-сюда рыскали, видать, был-то мужичок себе на уме, хоть и в сермяжице, в кожушке посконном, да и лошадка – одни ребра, копыта да хвост.
– Неужто сожгут? – перестав голосить, оглянулася одна баба.
– Сожгут, сожгут, – деловито покивал всадник. – Онфимово, вон, сожгли. И Бахметьево.
– Надо же, – покачал головой стоявший рядом с бабою парень. – Неужели до Бахметьева уже мор добрался?
– Добрался, добрался… – услыхал худой разговор ратник, да, коня повернув, громыхнул кольчужкою. – Да на нем и остановился. Дале, на Кашин, не пошел. А то б было! Ты, человеце, проезжай себе дальше, неча тут людей смущать.
– Да я еду, еду, – затряс бородой мужичонка. – Чего я то? Я ничего…
Отъехал подальше, спешился у плачущих баб:
– Почто, православные, горюете? Верно, в Одинокове у кого родичи есть?
– Да как не быть, родимец – коль это починок наш? Из нашей деревни выселки, почитай все и родичи там. Ой, говорят, и в Одинокове лихо…
– Тсс! – соседка живо ухватила товарку свою за руку, потащила. – Язык-то, Лукерья, прикуси. Не то, не ровен час, и Одиноково ваше спалят!
– Ох… не спалили бы… Да и так – мнози уже болеют…
– Вот и молчи! Может, и не мор это вовсе, а обычная какая болезнь.
– Ой, бабоньки! – спешился мужичишко. – Сказать вам по правде, есть и от смертушки черной спасенье. Нехорошее, лихое, да есть.
Бабы враз навострили уши:
– А какое, мил человеце? Скажи!
– Да уж скажу. Просто надо этот черный мор передать кому-нить другому, чужому какому-нибудь.
– Дак, как же его передать?
– В деревню другую пойти, пока силы есть… А лучше уж сразу в город – в корчму.
На миру, грят, и смерть красна, да, глядишь, и выздороветь можно, болезнь свою теребени кабацкой да запойным питухам передать.
– Тьфу ты, господи, – одна из женщин, поплотней запахнув платок, сплюнула. – Разве по-христиански тако?
– Так теребень-то кабацкая, думаете, особенно верует? Хо!"
"– Слышь, Лукерья… С починка-то болезные пущай не в Кашин, пущай на Москву проберутся, да там хворь свою передадут.
