— И что теперь делать?
— Муравью хуй приделать, Вася, — поджимает губы. — Глушить. Сейчас позвоню, кому нужно.
Я благодарно киваю. Но сути это не меняет. Все так и будут смеяться, а потом последует разбирательство дисциплинарной комиссии и меня уволят.
Но я хотя бы буду знать, что это сделал не Семён. Почему-то сейчас это кажется мне более важным.
— Эта переписка же не о сексе? — спрашивает, приподняв бровь.
— Нет, о жареной картошке, — всхлипываю.
— Сохранилась?
— Да.
— Отлично. Её покажешь в деканате.
Никто тебя не уволит.
— Но все всё равно будут судачить.
— Да по хуй, — машет рукой. — Туда-сюда и забудут. Новое себе для обсуждения найдут. Я вот полагаю, скоро нас ждёт интересный роман между задроткой и популярным старшекурсником, так что все рванут обсасывать эту тему, она куда интереснее, чем тупой фотошоп сисек молодой преподши. Только без обид, Вась.
Он говорит это так просто, что уже и мне всё кажется не столь катастрофичным. Ведь и правда, мало ли всякого бывает. Ничего там такого стрёмного и нет.
Не голая же я. И в переписке сильно за уши к эротическому контексту притянуто.
— А задротка и популярный парень… — спрашиваю с опаской. Мало ли что он задумал. Вдруг для конспирации решил с какой-то девушкой замутить.
— Марк и какой-то очкастый цыплёнок. Странное, короче. Но будем наблюдать, — чуть посмеивается, отмахнувшись. — Так, ты давай сопли вытирай, а я пока позвоню тому, у кого руки с нужного места растут, чтобы этот высер твоего бывшего снесли.
Он набирает номер, и я вся вспыхиваю, когда понимаю, что звонит он Анжелике, да ещё и выкладывает ей подробности.
Как я теперь буду в глаза ей сегодня смотреть?
— Семён, — поднимаюсь следом, когда он встаёт и намеревается идти к двери. — Прости, я…
— Охренела, Адамовна, — заканчивает вместо меня и смотрит строго и даже обижено. — Я ведь повода не давал.
— Не давал, — качаю головой, подтверждая."
"— С тебя извинительный минет, — едва не вскрикиваю, когда хватает меня за затылок и притягивает мою голову к своему лицу с яростью и страстью, отчего у меня прямо вниз живота бьют горячие импульсы.
— Глубокий, — прямо в ухо.
И, прикусив до ощутимой боли мочку моего уха, уходит, оставляя меня с куда более лёгким сердцем, чем каких-то десять минут назад.
Я оседаю на стул и облегчённо выдыхаю, сжимаю пальцы, чтобы унять лёгкую дрожь в них. Ещё придётся некоторые вопросы решить, но свет в конце туннеля брезжит и даёт силы на решение этих самых вопросов.
