И вот Никита, который смотрит на своего сына и даже не задается вопросом — не его ли это мальчик?
Он совсем идиот, да? Или так до сих пор и верит в те бредни насчет моей легкодоступности? Господи ты боже мой, столько лет прошло.
Путем сеанса самостоятельного психоанализа и короткого внутреннего монолога я приняла решение: не ворошить того, что было. Видно же, что Никите нет до нас никакого дела. Мы поживем тут пару месяцев и съедем.
А сын… с сыном я обязательно поговорю и все объясню. Когда найду слова.
— Так как, мам? — Сашка нервно притопывает ногой в ожидании моего ответа.
— Я вела у его дочери уроки рисования.
— У мелкой? Мам, а случайно не из-за этого Никиты тебя поперли с работы? — хмурится и округляет глаза: — Да ла-а-адно?!
— Ты чего, Саш? Нет конечно. И вообще — откуда ты знаешь? Подслушивал? Или бабушка?
— Баба Мотя прекрасно пересказывает ежедневные события.
— Ты ел что-нибудь? — встаю со стула и подхожу к холодильнику.
— А ты разговор не переводи, — складывает руки на груди.
Достаю мясо с картошкой и раскладываю по тарелкам.
— Никита не при чем.
— Но ты его знаешь, — это звучит не как вопрос.
— Когда-то давно знала. В прошлой жизни.
Не поворачиваюсь к сыну, чтобы он не увидел моего выражения лица.
— Он тебя кинул, да? — понимающе говорит Алекс.
Резко поворачиваюсь:
— Что?
— Ой, мам. Ну я же не маленький. Девчонки всегда так говорят про мудаков, которые их бросили.
— Сашка! — ахаю я.
— Да перестань, — отмахивается он. — Так и что? Я прав?
Саша садится за стол, и я ставлю перед ним тарелку:
— Больно умный ты стал, сынок, — мягко журю его.
— Все-то ты понимаешь и знаешь. Вот только не стоит тебе ворошить мое прошлое.
Сын не приступает к еде. Ковыряется вилкой и бросает на меня взгляды, а потом неожиданно выдает:
— Мам, ты же скажешь мне, если тебя обидит кто?
Кусок мяса встает поперек горла.
— Драться пойдешь? — спрашиваю шутливо, хотя от диалога вообще не смешно.
Саша выглядит серьезным. Он не шутит и не веселится. И я понимаю, что мой тринадцатилетний сын реально вступится за меня в случае чего.
К глазам подкатывает волна слез, и я изо всех сил борюсь с ней.
Алекс видит все это и пересаживается на соседний со мной стул. Приобнимает за плечи, утыкается носом в шею и произносит дрожащим голосом:
— Мам, ты самое дорогое, что есть у меня. Ты думаешь, я маленький? Я же все понимаю и вижу. И то, как тебе тяжело. И то, как ты стараешься для меня. Я знаю, что он где-то есть. Мой отец.
