– Зачем?
Огромный кулак мелькнул перед ним так быстро, что Таргитай сперва ощутил боль, затем горячее и соленое во рту, а лишь тогда сообразил, что это Олег ударил его зло и безжалостно.
– Запомни, – приказал Олег холодно. – Запомни! Второй раз повторять не буду. Просто убью. Запомни, что мы, все трое, живем лишь затем, чтобы служить Алконост. Это счастье – служить ей! Счастье – ловить каждое ее желание, угадывать даже и тут же бросаться выполнять. Понял?
Таргитай вытер кровь с разбитой губы, прошептал:
– Понятно.
– Ни черта ты не понял, – бросил Олег презрительно. – Ты просто запомни!
– Запомню, – пообещал Таргитай. – Я все запомню.
Олег повернулся спиной и пошел к выходу, уже начиная разбегаться для прыжка в воздух. На исхудавшей спине лопатки ходили, как лезвия широких топоров, едва не прорывая кожу. Он весь был перевит тугими жилами, под кожей не осталось уже и капли простого мяса.
Внезапно Олег остановился, круто развернулся. Лицо его было в тени, но глаза блеснули красным, как у огромной летучей мыши:
– Таргитай!
– Я здесь! – крикнул Таргитай из конюшни.
Он высунулся, пальцы его бережно ощупывали разбитый рот, быстро напухающие губы.
– И еще одно, – предупредил Олег люто. – Если еще хоть раз заиграешь… или запоешь… я просто убью тебя.
– Олег!
– Убью, – повторил Олег с неожиданной яростью. – Просто убью. Без предупреждений.
Он повернулся, пал на каменные плиты, Таргитай снова не увидел момент превращения – темно, но из бесформенной массы взметнулась та самая страшная птица с красным гребнем, теперь совсем темным.
У Таргитая сердце оборвалось, в груди стало холодно и одиноко. Он сглотнул кровь, во рту все еще солоно, а губа лопнула, в глазах затуманилось, затем по щекам побежало горячее, попало на губы, защипало, снова соленое, и он понял, что горькие слезы смешиваются с кровью из разбитого рта.
Почти не понимая, что делает, да и зачем понимать дураку, он потащился в конюшню, где добрые кони, ни один не лягнул, даже не обругал…
Прошло еще два дня.
Кормили все хуже, иной раз забывали бросить даже сухарик. Он терпел, иногда плакал втихомолку. Кони его жалели, а он, привязавшись к ним, всегда подсыпал свежий овес, менял воду, чистил и скреб, расчесывал гривы и хвосты.
Иногда коней разбирали всех, а когда возвращали, от коней пахло потом и кровью. На седлах и попонах он тоже находил пятна крови, но женщины, судя по их песням, возвращались с этих грабежей все целые, а кровь явно была чужая.
