– Конечно, это не Боттичелли…
Анаит всплеснула руками и расхохоталась.
Перед ней стояли два больших постера с теми самыми изображениями, которые они впервые увидели в подвале Клюшниковой. Тигры, оседланные обнаженными наездницами, и барс рядом с Мцыри. Бурмистровские работы, усовершенствованные неуемным Ломовцевым.
– Надеюсь, они не вызовут у тебя неприятных воспоминаний? – обеспокоенно спросил Мирон.
– Нет! Они чудесные! Но где ты их достал?
– Я подумал, что Бурмистров уничтожит картины, как только получит назад, и мне стало их жалко.
Столько всего происходило вокруг них… У Сергея Бабкина были фотографии. Я попросил его прислать их мне и заказал принты.
– А где копии с бурмистровских, которые ты нарисовал для меня?
– В чулане. – Акимов кивнул в сторону коридора. – Хочешь, я тебя опять с ними закрою? Будешь скрестись изнутри и просить: Мирон Иванович, выпустите меня отсюда!
Анаит засмеялась и упала на спину, раскинув руки. Закрыла глаза.
– Я, кажется, сейчас усну…
– Спи.
– Мирон накрыл ее и лег рядом, не забираясь под одеяло.
Она и в самом деле почти сразу заснула: быстро и легко, как засыпают дети.
Он приподнялся на локте, удивленно рассматривая ее.
Изумление. Да. Вот преобладающее чувство. Черная полоса должна была смениться серой; он ждал этого и не рассчитывал на большее. Его зебра – непарнокопытное торжество монохрома. Наш девиз: «Могло быть и хуже».
Как вдруг его ослепило сиянием. Черная полоса разом закончилась – и началась золотая.
Он не был к этому готов.
Никто не готов к чуду, кроме тех, кто сам его производит.
Но золотое сияние над головой девушки, спящей в его постели, не исчезало. Сквозь редкие необлетевшие листья било солнце, заливая маленькую комнату светом. Стояла такая тишина, что, казалось, прислушайся – и расслышишь шорох пылинок, танцующих в луче.
Акимов зажмурился.
Он увидел свой дом под просторным небом, и старые яблони возле дома, и их двоих на одной постели – счастливых, влюбленных, смешных.
Вечных.
Никогда еще он не ощущал с такой силой присутствие жизни во всем, что вокруг. Все, все было живым, и живее всех был он сам, Акимов!"
"Хмурые тигры катали хохочущих наездниц. Барс и Мцыри курили одну на двоих и ждали, когда откроется магазин. На рябине собачились воробьи. Тихая мышь несла клочок пуха в нору. Сосед, матерясь, тащил из своей собаки клеща. Клещ растопырился и орал.
По дороге неторопливо шла золотая зебра без единой черной полосы.
