И уже дома, запершись в кабинете, Феофан понял, что ему придется уйти. Тюрьма, скорее всего, ему не грозит: такой скандал никому не нужен, верхушка, конечно, будет недовольна произошедшим, но, потянув время и выпустив пар, предложит отойти от дел. Отправиться в тихий домик в уютной Швейцарии, в котором можно мирно провести остаток жизни. Денег хватит с избытком, но что делать с честолюбием?
Феофан снял трубку и позвонил Осиновскому.
— Боря?
— Сразу отвечу на твой вопрос, — отозвался миллионер. — Я еду в аэропорт и через три часа буду в Лондоне.
— Это велел он?
— Да.
Феофан помолчал, переваривая еще один пример железной власти Глеба.
— Когда вернешься?
— Месяца через три.
— Я хочу ему отомстить, — твердо произнес митрополит.
— Ты уже никто, — холодно напомнил Осиновский. — Все твои слова будут рассматривать через призму пяти лет с конфискацией за контрабанду и подкуп должностных лиц. Причем пятерка — в самом лучшем случае.
— Я отомщу. Я расскажу, что представляет из себя Глеб. Со мной все кончено, но ему этот скандал аукнется.
Есть много людей, которых заинтересует Сухоруков.
— Не сомневаюсь, — согласился Осиновский. — Мне, например, будет любопытно.
— И все?
— А что ты хотел?
— Вместе мы сможем намного больше.
— Фифа, — устало проговорил Борис. — У меня шестеро детей и много денег. Заводы и фабрики можно купить, а жизнь одна. И она мне нравится. Я доступно выразился?
— Вполне.
— И тебе советую не рыпаться. Глеб говорил, что незлопамятен. Если ты примешь наказание, он забудет о тебе.
Отступись.
— Я ему отомщу, — по слогам произнес Феофан.
— Тогда прошай.
— Прощай.
Митрополит медленно опустил трубку и повернулся. В его кресле сидел плечистый лысый мужчина с большими ушами и глазами. Hyp. Феофан вздрогнул. Карлик Hyp, верная собака Глеба.
— За мной?
— Веревку ты в кабинете, конечно, не держишь? — вздохнул маленький и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Придется, значит, на брючном ремне. Ты уж не обижайся.
У Феофана подкосились ноги.
— Не надо.
— Боря тебе правильный совет дал, но запоздалый: Глеба ты так достал, что он забыл о своей доброте.
Успехов в следующей жизни.
Кричать Феофан не мог, какая-то сила сбила дыхание, не позволяя позвать на помощь или попытаться разжалобить палача. Брючный ремень змеей проскользнул по животу, мягко охватил толстую шею митрополита и устремился наверх, к крючку люстры, которая, в свою очередь, послушно перелетела в дальний угол кабинета.
— Записку писать не будем, — деловито пробормотал Hyp.
