Та-акой мужчина! Я с ним спала в Сан-Альбано.
— С кем? С Сорди? — Мещерский с большим интересом покосился на эту экстраваганточку. Итальянский актер староват, конечно, уже, но он — великий Сорди. А эта…
Что ж, она все же с самой Зверевой в родстве. Братец ее все про высший круг речи толкал…
— Дура, — Новлянский скрипнул зубами. — Дура, заглохни!
— А что? — она пьяно рассмеялась. — Сорди сам из Рима. Из Трастевере — райончик такой Затибрье. Он сам рассказывал — мальчишками они ходили в один квартал на Порта-Портезе.
Там была проститутка Стелла. Толстая, вот с такими грудями. Они платили ей, ну, что у мальчишек от мороженого и кино оставалось, а она задирала платье и показывала им. Трусов-то там и в помине не было, хи-хи! Он все это потом рассказал Феллини, а тот недолго думая вставил в «Восемь с половиной», и фильм приз получил. Там эта поблядушка Сарагиной зовется, ну помните, кадры-то знаменитые!
— Ты рехнулась, что ли? Думаешь, об этом сейчас надо говорить? Об этом?! О непотребстве твоем — когда в доме мертвец непохороненный?! — взорвался Новлянский.
От прежней холодности в нем и следа не осталось.
И Мещерский отметил, что этот двадцатишестилетний парень, очевидно, по натуре своей крайне несдержан и только усилием воли приучил себя казаться внешне бесстрастным. А на самом деле страсти кипели под этой бескровной белесой оболочкой. Сейчас его словно прорвало визгливой истерической яростью. Только ярость эта была вызвана отнюдь не одним только оскорблением приличий, а чем-то иным, более серьезным.
— А о чем сейчас надо говорить, а? Пит, научи. Ну хочешь, поговорим о твоих любимых чешуекрылых? Хочешь?"
"Он тащится от бабочек, — сообщила она Мещерскому, точно по великому секрету. А он в этот самый миг решил: кого именно напоминает ему сейчас Алиса — принца Гамлета. Да, да, белобрысого датского принца, впавшего в притворный идиотизм, беседующего с Полонием о торговце рыбой и его дочери. — У Пита в московской квартире — да и когда он в Цюрихе учился, там тоже — все стены были бабочками залеплены.
Жуткая гадость — дохлые насекомые!
И все — на булавках. А он с ними только-только не целуется. Ну же. Пит, не сверли меня глазками, лучше улыбнись. И скажи нам свое коронное: «Рот бабочки приспособлен к сосанию, а нижняя челюсть выгнута хоботком». — Она тоненько зашепелявила, передразнивая, потом засмеялась, потом испуганно прикрыла рот ладонью:
— Ш-шш, в доме-то покойник! В нашем доме — мертвец. Жилжил и… Молчу. Продолжаю о бабочках.
