Сентябрь пройдет, а там начну с ним мужской разговор насчет этого.
— И на какой же факультет?
Шипов как-то неопределенно махнул рукой. ""Ясно.
Жена не только тебя, друг мой ситный, содержит, но и твоего молодца в люди вывести намеревается. Добрая женщина, надо же. Где бы себе такую сыскать? Щедрую"".
— А к музыке, к опере у Егора, значит, нет таланта?
— Слава богу, ни таланта, ни стремлений.
— Вы так горячо сказали «слава богу», — Кравченко усмехнулся. — Видимо, я совершенно не разбираюсь в вашей профессии. Или опера это не профессия? Забыл, что тут главное голос.
Шипов опустил глаза.
А Мещерский, значительно отставший, тем временем шел рядом со Зверевой по бетонной тропинке, проложенной по берегу озера, и слушал, слушал, упиваясь, изредка вставлял какие-то замечания, но в общем-то целиком был очарован ее монологом.
— Классическая музыка не прихоть каких-то сверхчувственных натур, — вещала Зверева. — Вы, Сереженька, не обижайтесь, но ваше поколение глухо к одному из самых загадочных видов искусства.
Почему молодежь в массе своей не любит, не понимает великую музыку? Это всегда меня интересовало. Вот говорят, классику начинают понимать с возрастом. Отчего это?
— Ну, может, оттого, что становятся умнее, — Мещерский хотел пошутить, да что-то не вышла шутка.
— Ум — категория постоянная. Либо он есть у человека, либо его нет.
— Да, Марина Ивановна, конечно.
— Может быть, молодые не любят музыку оттого, что у них нет воспоминаний?
— Воспоминаний? Ну почему же, есть.
— Ну, мне всегда казалось, что любая музыка всегда свободна.
Понимаете, Сереженька?
— Н-не совсем. От чего свободна?
— От всего. От условностей, предрассудков, запретов, страхов. Она имеет возможность передавать эту свободу.
— Вы сказали, от страхов?
— Да-да, — Зверева остановилась. Чувствовалось, что, обретя в лице нового гостя благодарного и покорного слушателя, она намеревается говорить с ним только на тему, которая в данную минуту интересна исключительно ей. — Музыка подчас рассказывает нам самим о нас же такие вещи, о которых мы стараемся умалчивать не только в беседах с другими, но и с самими собой.
— А вы знаете, я никогда не беседую сам с собой о себе, времени как-то не хватает."
"— Да? Вы очень занятой человек, Сереженька. В этом, наверное, вся беда вашего поколения. Вы слишком заняты, чтобы слушать себя в себе.
Мещерскому хотелось возразить: «А разве вы — вы! — не слишком заняты?» Но он также, как и Кравченко, знал: никогда он не сможет спросить ее вот так прямо.
